Повесть о том, как я за счастьем ходила

И я эти треугольные косынки видел и не одну, негромко, но внятно произнес пацан лет тринадцати отраду, тихонько притулившийся у входа.

Да где ты видел? цыкнул на него староста. Сиди уж и во взрослые разговоры не встревай.

А я все равно видел, уперся парень. Здесь недалече, на скале их много нарисовано, а на закате солнца кажется, что они все на тебя летят и землю лучами поливают. А земля прям живым огнем полыхает и корчится в муках предсмертных.

Да пацан явно недурен был рассказывать.

Показать сможешь?

Петруха вскочил с места, и царь тоже внимательно посмотрел на мальчонку.

Царь-батюшка, да не бери его слова в толк. Он у меня самый младшенький, несмышленый дурак, но приукрасить всякое любит, девкам сказки побаить, бабам нервы завести, запричитал староста, и, обращаясь к сыну, прикрикнул. – Цыц, тебе говорят! Что в праведные разговоры без спросу встреваешь и под ногами путаешься?

Ты погоди, отец, осадил старосту Петрархиус, может пацан дело говорит. Сколько до твоей скалы ехать?

Да минут тридцать, если на лошадях и вдоль поля напрямки.

Что ж тогда еще сидишь? Вели запрягать. И поехали смотреть твои наскальные рисунки.

Все с шуточками и смешками, слегка подтрунивая над парнем, высыпали из-за столов на улицу. До заката было еще часа полтора, и небольшая прогулка на лошадях показалась легкой и приятной забавой.

Пацан зарделся и приосанился, ведя столь благородную свиту к своей необыкновенной находке.

День был теплый, ветер душистый, так что в неспешных разговорах как раз к началу заката подъехали к скале.

Скала как скала, серая и отвесная. Но только лишь луч закатного солнца её коснулся, как на поверхности что-то изменилось и начал проявляться рисунок. И не просто проявляться, а оживать. Треугольная косынка сначала одна, потом две, потом с десяток возникли на плоскости, и начали надвигаться. У людей, смотрящих на это чудо, дыхание сперло, лошади назад попятились. А каждая косынка луч цветной выпустила и на землю его направила. И полыхнула земля огнем адовым, и умирало все живое, в муках корчась.

Последний солнечный луч спрятался за линией горизонта, и погасла картинка. Испуганные увиденным, молча, повернули притихших лошадей и поехали обратно. Быстро сгущалась ночь. А люди, все никак не могли отойти. В мозгах, как набатом, звенел колокол грядущих бед, страх сковывал мысли, леденил кровь.

Под копытом чей-то лошади, громко как выстрел хрустнула ветка, и лошади понесли.