Высота Стекла

Это темнота смотрит внутрь каждого, когда сознание пытается разогнуть свое сердце после очередного удара извне. Душа рядится в одежды из красного и белого потока, призывно виляя разросшимися морщинами, в чьих секретных трещинах виднеются слабые проблески чего-то деятельно-мирного. Это мудрость, объедки былой активности, густо заросшей пылью.

«Мне бы стать однажды… подобием настоящего человека, я бы смазал с лица Времени его мерзкую ухмылку. Я бы рассказал трем недоразумениям, в чем состояла их ошибка».

 – Проснулся Ян после очередного падения в темноту. – «Вдохновение для светлых голов, для небесных созданий, способных к чистым основам незамутненной любви».

Облачное тело Крейцера преодолело «Непомнящий рубеж», находившийся между космосом и синью, и сознание мужчины отключилось. Тот перешел во владение синевы.

Бродить по свету, принимать внутрь настойку из оранжевых сполохов искусственной радости – наилучшая ипостась для досточтимых особ, для сваленной мимоходным грехом развлеченческой цивилизации.

Лучшее средство от хандры – сальто через жесткие перила Высоты Стекла. Прыжок в темные недра Земли – это смелость, это олицетворение любви ко свободе.

«Понимаешь, Ян, твое сознание способно вытащить на свет целое Невозможное. Понимаешь всю прелесть своего положения, мрачная ты голова?» – мыслило нечто, остатком оседая на кружке с чаем.

Ширк-ширк, триумф-марафет, книги падают с четверичных полок.

Находясь в подобии забытья, Глорис смотрела на развернувшуюся перед ее взором светящуюся ленту, которая состояла из различных кадров.

Двигалась только она, эта лента, а все остальное застыло на манер льдистой паузы.

«Фери уже давно должен был вернуться, а его все нет и нет», – проносилось в сознании девушки. – «Наверно, Время тому еще не пришло», – заключила она, глядя на кино перед собой. А кадры все двигались, показывая на чудное завывание некоего Нексуса.

Каждый кадр был подписан и потому как движение ленты было очень протяженным в пространстве, то не составляло труда читать эти надписи.

«Как смешно изогнулся его рот в немом крике» – подметила Глорис, глядя на пришельца в объедках синей тоски. Девушка не замечала, как стала распадаться на тонкие нити какого-то шелкового недоразумения.

Весь трагизм состоял в том, что ее волей постепенно завладевал «чужак». Ее субличность прорастала на манер древка, все более оплетая корнями ее привычное житие-мысли и натуру.