Семьдесят пять ступеней вверх. Сборник рассказов

 – Но пойдёмте, раз уж пришли.

И я заглянула внутрь…

Маленький дом на двух хозяев. Квартира, где мы жили всей семьёй. Кухонька, где баба Нюра частенько устраивала постряпушки.

– О-о! Баб Нюрин тазик. Какие блинчики она пекла, ммм-м – за уши не оттащишь. А где она?

Встала Зинаида, уронила руки беспомощно. Влага солёная на глаза её опухшие накатила.

– Почила мама уж лет пять как, – выговорила тихо. – Тазик так и висит. Любила она его. Всё говорила: «Чего с этими пузырьками чикаться? Таз – самое то».

Быть может, мир грёз и опасен.

Как омут коварен, дурманом своим пьянит, в путы манит, крепко держит. Пускай! Реальность не лучше. Время – река, сквозь пальцы течёт, тебя в дураках оставляет. И жизнь пролетает, будто и не было её. Разве не обман это? Разве не лукавство? Ведь совсем недавно баба Нюра румяна ходила там, в моём мире.

– О-ох, что-то не разумею никак, откель вы её знать могли? Особливо про тазик? – Невмоготу мне вытерпеть этот взгляд – так и буравит меня Зинаида глазами раскрасневшимися, с усилием, с надрывом.

Броситься бы на шею ей, рассказать всё, выплакаться! Но… – Как величать-то вас?

– София… Соня! Зовите меня: «Соня». Я вам всё расскажу. Обязательно расскажу.

Не ответила Зинаида. Смолчала. Но чувствую, приняла меня. Дома… я снова дома.

– А вот и Гера… Да вы проходите! Что ж на пороге-то встали?

Так разве я уходила куда? Вот комната, где много бессонных ночей провела, малышку нашу убаюкивала. Где Гера ходил взад-вперёд с дорогим свёрточком в руках.

Где радовались и горевали вместе. Где дочь нашу оплакивали.

Узенький луч света прорвался в притемнённый мирок. Подобно озорному мальчишке, нарушал он покой. Поймать, отшлёпать – немедля! Лишь бы не разрушать эту поволоку, уютное ощущение дремоты. Только еле слышное дыхание нарушало всеобъемлющую тишину – вдох-выдох, вдох-выдох.

Оно сливалось со стенами, и уже вся комната дышала – вдох-выдох, вдох-выдох.

– Он спит?

Худощавый, совсем хрупкий человек лежал на высокой перине. Так же не шелохнувшись, будто с удочкой в руках, там, у реки, с таким же собранным и умиротворённым лицом.

Едва слышное – вдох-выдох, вдох-выдох – облаком парило над его кудрями. Локоны непослушно распластались по подушке. Белые, почти прозрачные, руки недвижно покоились поверх толстого одеяла. Это был он – мой Гера.

– Можно и так сказать, – прошептала Зинаида, – без мала двадцать лет как… В коме он.

– Как в коме?

– Так… Травма головы. Врачи сказали, надежды нет.