Лесной житель

Когда он окончил очередной Рождественский куплет, то, смахнув ладонью набежавшие слезы, поднялся и прочитал церковный кондак Рождеству. Затем перекрестился и уселся за кое— как сколоченный из бревен стол, на котором был «сервирован» праздничный ужин: компот из сухофруктов, банка кильки в томате, гречневая каша и диабетический хлебец. Если не считать, кильки, то подобным образом Григорий ужинал, чуть ли не каждый день. Но килька береглась только на самые большие праздники, такие как Рождество, и если Бог даст дожить, то Пасха.

А компот в честь праздника был особенно наваристый, не экономный.

Григорий праздновал. Вчера вечером после первой звезды он ужинал кутьей из гречневой каши и отнятых у ворон орехов, которые запасливые птицы закопали в лесу осенью. Пока снег не покрыл землю Григорий, шерудя палой в пожухлой листве, то и дело натыкался на воронью кладовую, и без зазрения совести грабил. Теперь у него была настоящая кутья, и настоящая первая звезда, дождавшись которую, на его Григория необычно близком лесном небе, можно было эту кутью съесть, полизав «для праздника» кусочек сахара.

Звезда была Григорию и свидетельницей и сотрапезницей и собеседницей, он пел ей задушевные песни о тихом свете, который пришел на землю с рождением Христа.

Уютно стало Григорию в его хижине. Он наслаждался покоем, слабым потрескиванием бревен в очаге и завыванием ветра в трубе. Отшельник знал, что там с наружи хижину покрывает белое одеяло. Задувает стены, заваливает дверь, и утром ему дверь уже будет не открыть.

Но он не переживал, знал, что на рассвете, когда погаснет очаг, полезет в трубу, нырнет с крыши в мягкий снег, а потом, порезвившись в нем, как дитя, примется откапывать двери. И если погода будет солнечная, то лучшего развлечения не сыскать. Человек ко всему привыкает. За два с лишним месяца привык Григорий и к суровому отшельническому житью, и к одиночеству. Приучился разговаривать с собою вслух, громко петь, преодолев привычку не выражать свои чувства так, чтобы не потревожить людей, и находить радости там, где раньше их не замечал.

Но нелегко далась Григорию эта наука. Первое время своего одиночества он был как натянутая струна. Дни, а особенно ночи постоянного страха, чуть было не повредили психику молодого человека. Он чувствовал себя, как моряк, потерпевший крушение, который брошен на волю волн, и пытается спастись в океане, уцепившись за небольшой обломок погибшего корабля.