Мой самый-самый бывший.

Это не сон. Это моя реальность. А реальность требует действий.

Покачиваясь, как пьяный, иду к сыну, доставая из кармана сигарету, которую стрельнул у Теймураза. Сажусь рядом с Левкой на бревно. Он отодвигается, чтобы меня не коснуться. Словно я прокаженный. Такая мелочь, а режет глубоко.

Чиркаю зажигалкой, щурясь от утреннего солнца и терпкого дыма раскуриваемой папиросы. Руки заметно дрожат, но даже не пытаюсь это скрывать. Мы оба дрожим так, что, кажется, сейчас раскачаем под собой несчастное бревно.

Левка рядом как натянутая струна. На меня не смотрит, дышит судорожно, глаза болезненно блестят. Весь красными пятнами пошел. И не обнять, не утешить.

Блять…

– С чего ты это взял? – откашливаюсь, убирая раздирающую сухость в горле.

Левка кидает на меня ненавидящий влажный взгляд.

– Сам видел. Пока ты свечку потушить не додумался. Я поссать вставал, – у него даже слова вибрируют как расстроенная гитарная струна.

Эту дрожь мне слышать дико больно… Сыночек мой.

Я не могу пока с этим справиться, не знаю, как себя вести, что говорить. Что?

Мне жутко, что причина его сухой истерики – я. И одновременно даже гордость какая-то ненормальная за него. Так держится. Я не знаю, как бы, будучи таким сопляком, я держался.

Опять не выдерживаю и туплю взгляд себе под ноги. Молчим. Левкино дыхание такое рваное, шумное…

– Это только вчера было. Один раз. Ошибка. Мы с матерью поссорились, и я… – хриплю наконец не своим голосом после пары глубоких затяжек, – Это больше никогда не повториться…Лёв, слышишь меня?

Срываюсь, повышая тон, хватаю его за плечо, чтобы посмотрел мне в глаза.

Сын глядит, будто представляет, как мне в упор стреляет в лоб и сразу отворачивается. Рывком выдирает рукав своей куртки из моего кулака.

– Не смей меня трогать, – сипит.

– Извини.

Замолкаем.

– Лёв, этого больше не будет, – повторяю глухо.

– Это ты матери рассказывай, – фыркает нервно и добавляет едва слышно, – Она тебя никогда не простит…

– Да, не простит, – повторяю эхом, – Я бы не хотел, чтобы она узнала.

Она уйдет. Лёв…

Сглатываю ком в горле, не в силах говорить дальше. Лицо горит от того, что хочу предложить собственному ребенку. Но я не знаю, не вижу сейчас другого выхода.

– Лёв, я очень твою маму люблю…– голос срывается и опять странно щекочет в носу, говорить все труднее. Будто все ребра в грудь вдавили.