Горький шоколад 2. Из пепла

Наверно будут отжимать фирму, и требовать процент. Но высокий седой мужик, кивает, и быки уходят.

– Я много слышал о тебе, Коля. Ну не криви рожу-то, передо мной ты пацан. Так вот, Коля, назревает война. Некоторые авторитеты оборзели, и их давно нужно поставить на место. Свои я не могу доверить такое дело, есть обстоятельства. Но ты ж афганец, руки замарать боишься, я знаю, что ты никого не убил. Так вот, Коля, сделаешь для меня одно дело – и никто никогда тебя больше не тронет. Но об этом никто, слышишь никто не должен знать! – Он кидает на стол фотографию – женщина и пацан.

– Нужно вывезти из города, да и из страны. Если узнают, что это мой сын, пацану не жить. Вывезешь их ты. Тебя со мной никто связать не сможет. Не смотри на меня, ну и что, что вор в законе? Я что, не человек? Нельзя чтобы узнали, что у меня есть семья, не положено. Да и боюсь за них.

… Он в домике, деревня, маленький дом бабушки Лики. Они ждут оформления визы – маленькая учительница английского и пацан Дениска.

Сейчас женщина с ребенком сжались в один комок на диване, а в дверях стоят, ухмыляясь бойцы Быка. И друг, Витька, подходит сзади забрать пистолет.

– Прости, Колян. Но каждый сам за себя, бабки обещали нехилые. – Ник бьет головой назад, разбивая лицо Витьки в кровь, выхватывает оба пистолета и стреляет в ухмыляющиеся лица бойцов. Женщина кричит, пацан воет. Это предательство жгёт грудь, но – не верить. Никому. На улице стрельба и вбегает Макс, увидев, что все целы, переводит дыхание.

– Ник, урод! Я думал не успею! Хорошо, эти дебилы хвастались, что поехали тебя брать с курочкой Седого.

… И опять картина смерти матери, которая снова менялась на ад огненного смерча, и он горел, горел в огне, сжимая до боли зубы. Не кричать, не плакать, не жаловаться. Первые заповеди детдомовца. И он молчал. Молчал, сжав зубы. Иногда ему казалось, что к нему прикасаются прохладные руки, иногда он проваливался в сон, слышал голоса, которые говорили, что какой-то мужик боец и отлично держится.

Но потом огненный вихрь опять возвращал его в ад, потом в грязную квартиру с мертвой пьяной матерью. И так без конца.

Первый раз он пришел в себя через полгода. На глазах была повязка, руки и ноги болели нещадно, лицо и грудь были покрыты влажными повязками.

– Где я? – голос был чужим, тихим и скрипящим до омерзения. – Где я? Где я? – Началась истерика, быстро прибежали люди, вкололи в вену укол, и он опять провалился в забвение.