Когда запоют мертвецы

Она улучила момент, когда родители так увлеклись друг другом, что не замечали ничего вокруг, подхватила юбки и выскочила в коридор, а оттуда – на улицу. Там Бьёрн, ее старший брат, осторожно вытаскивал кружок льда из бочки, где заготавливали соль. Ему удалось отделить лед от деревянных стенок, не повредив, и Тоурдис подошла поближе, чтобы взглянуть. Внутри прозрачного куска застыли мелкие трещинки и пузырьки. Бьёрн терпеливо держал глыбу на бортике бочки, давая сестре рассмотреть ее со всех сторон, а потом с глухим звуком уронил в снег, едва не попав себе по ногам.

– Куда это ты собралась? – спросил он, заглядывая в бочку. Воды в ней оставалось еще больше половины – придется подождать, прежде чем соли станет достаточно, чтобы лед не мог схватиться. – Матушка знает, что ты увиливаешь от работы?

– Я не увиливаю. Она послала на берег за плавником.

Бьёрн засмеялся. Смех брата был для Тоурдис лучшим звуком на свете, красивее мог быть только перестук морской гальки. Он шлепнул сестру по уху мокрой рукавицей и, отвернувшись, высморкался в снег.

Тоурдис тут же решила, что, когда вырастет, будет делать так же: громко смеяться и сморкаться в снег.

– Вруха!

Когда она рванула прочь, в сторону берега, Бьёрн не стал ее останавливать. Отбежав подальше, Тоурдис обернулась посмотреть, как выглядит их усадьба со стороны. Несколько слепленных вместе домов жались друг к другу, чтобы не замерзнуть, как сама Тоурдис и ее сестра по ночам, когда очаг в комнате остывал.

Летом дома зеленели от травы, но сейчас все – и крыши, и двор – покрывал снег. Бьёрн все еще стоял рядом с бочкой, и девочка видела по его глазам, что, не будь так много работы, брат побежал бы с ней взапуски, гогоча и улюлюкая.

– Диса, возвращайся до темноты!

Тоурдис размашисто закивала в ответ и понеслась дальше: мимо кузницы, мимо дома кожевника Пьетура Сигурдссона, мимо церкви…

«Диса» – так звали ее многие, но только у брата в голосе всегда звучала нежность. В давние времена дисами считали таких особенных богинь вроде валькирий, но сейчас этим словом называли все дурное, что преследовало их род, все болезни и неудачи, которые обрушивались на семью.

Слышать такое про себя было немного обидно. Матушка убеждала, что это просто сокращение от ее полного имени, но Тоурдис знала, что мать никогда ничего не делает просто так. Досадно было не столько потому, что она не оправдала чьих-то надежд, сколько из-за несправедливости.