Красношейка

Кто-то из присутствующих прокричал что-то Ульсену, и он продолжал с улыбкой:

– И в чужих расах можно найти национал-социалистов с расовыми убеждениями.

Одобрительный смех и аплодисменты присутствующих. Судья попросил тишины и вопросительно посмотрел на прокурора.

– Это все, – сказал Грот.

– Есть ли у защиты какие-нибудь вопросы?

Крон покачал головой.

– Тогда попрошу ввести первого свидетеля обвинения.

Прокурор кивнул приставу, тот открыл заднюю дверь, высунулся в нее и что-то сказал. За дверью скрипнул стул, дверь широко открылась, и вошел крепкого вида мужчина.

Крон отметил тесноватый в плечах пиджак, черные кожаные штаны и такого же цвета высокие сапоги. Бритая голова. Судя по стройной фигуре атлета – лет тридцать. Но красноватые белки глаз и тонкие лиловые жилки на бледном лице делали его старше лет на двадцать.

– Офицер полиции Харри Холе? – спросил судья, когда свидетель занял свое место.

– Да.

– Вы хотите, чтобы ваш адрес остался…

– В тайне. – Холе показал большим пальцем через плечо.

 – Они уже пытались наведаться ко мне домой.

Снова недовольные выкрики.

– Холе, вы уже давали показания? И присягу?

– Да.

Крон замотал головой, как резиновая собачка, какими некоторые водители украшают свои машины, и начал лихорадочно копаться в документах.

– Итак, Холе, вы работаете следователем в отделе убийств, – начал Грот. – Почему к вам попало это дело?

– Потому что мы допустили ошибку.

– Простите?

– Мы не думали, что Хо Дай выживет.

Обычно это не удается тем, у кого проломлен череп и выбита часть его содержимого.

Крон видел, как лица членов суда растягивает непроизвольная ухмылка. Но это еще ничего не значит. Он отыскал бумагу с именами помощников судьи. Вот там и была… ошибка.

Эпизод 3

Улица Карл-Юханс-гате, 5 октября 1999 года

«Ты умрешь».

Эти слова звенели в ушах старика, пока он шел по лестнице, а потом стоял, ослепленный ярким осенним солнцем. Его зрачки медленно сужались, а он стоял, вцепившись в перила, и глубоко дышал.

Он слышал какофонию машин, трамваев, пищащих светофоров. И голоса – возбужденные радостные голоса людей, пробегающих мимо звонко стуча каблуками. И музыку – слышал ли он раньше столько музыки? Но ничто не могло заглушить звенящих слов: «Ты умрешь».

Как часто он стоял здесь, на лестнице у входа в приемную доктора Буера? Два раза в год, в течение сорока лет, то есть восемьдесят. Восемьдесят обычных дней, точно таких же, как этот.