И один в поле воин

Все бросились поздравлять. Генриху пришлось пожать множество рук, выслушать немало прозрачных намеков на то, что два таких значительных события неплохо бы отметить в товарищеском кругу.

С разрешения генерала Генрих послал за вином, и обед превратился в грандиозную попойку. Такой пьянки молодой обер-лейтенант не видел на протяжении всей своей жизни: пили все, старые и молодые. Скоро офицеры забыли не только о субординации, но даже о присутствии самого генерала.

Генриху во второй, третий и четвертый раз пришлось посылать за вином и коньяком.

Когда Эверс с начальником штаба и несколькими старшими офицерами ушел, пьянка превратилась в настоящую оргию. Только Генрих и частично Лютц были еще в форме.

Диким ревом офицеры встретили появление лейтенанта Кронберга, который после того, как ушло высшее начальство, тоже куда-то таинственно исчез.

– Гершафтен1, гершафтен! – воскликнул Кронберг, вскочив на стол. – Уважаемого обер-лейтенанта барона фон Гольдринга пришли приветствовать дамы.

– Спустите шторы на окнах! – крикнул кто-то.

Наименее пьяные бросились к окнам, а большинство тех, кто еще держался на ногах, ринулись встречать так называемых «дам», входивших в комнату с застывшими улыбками и испуганными глазами. Отвратительные, жалкие и смешные одновременно в пышных, открытых платьях, цинично подчеркивавших все их прелести…

Генрих вздрогнул от отвращения, жалости, негодования и отошел подальше, в глубь комнаты.

– Пиршество богов, – кивнул он в сторону офицеров, которые тянули дам, – и с брезгливой усмешкой добавил:

– Не кажется ли вам, барон, что нет ничего более отвратительного, чем человек, давший волю животным инстинктам, потерявший контроль над собой?

– Вы потому и пили так мало?

– Я не люблю пить в большой компании, да и вы, я видел, только пригубливали.

– У меня сильно разболелась голова.

– У меня тоже.

– Так, может, незаметно исчезнем? – предложил Генрих.

– Охотно, – согласился Лютц.

Найдя хозяина казино, Гольдринг попросил его прислать счет за все выпитое и вместе с Лютцем вышел черным ходом.

В это утро Моника ходила раздраженная и сердитая. На вопрос матери – что с ней? – девушка не ответила.