Над островом чёрный закат. Хроники исступлённых

Едва отошли торжественные похороны, как осиротевших господ, вершащих дела на Острове, охватило прежде неведомое уныние. Всем стало ясно вдруг, что отныне некому жестко определять каждый их шаг, дальше придется жить своим умом, оправдание гнетом тирана уже не спасет.

Первым срочным делом, не терпящим отлагательства, были выборы преемника.

Однако это оказалось непростым делом. Угнетенные жесткими порядками завершившегося правления, сенаторы были настолько лишены собственной воли, что, сбросив оковы, совершенно растерялись.

Они то ссорились, то мирились, но найти преемника не удавалось, а время поджимало и, по словам надзирающих, улица готовилась поднять хвост.

Сложность выбора состояла в том, что любой кандидат неизбежно был ставленником одного из двух враждующих кланов, его избрание немедленно приводило к существенному нарушению равновесия, чего все панически опасались. Тогда кто-то отчаянный предложил послать за ним, зная о его непричастности к межклановым разборкам.

Только такой человек, беспристрастный и начисто лишенный амбиций, способен был уравновесить противоречия.

Он выслушал ходоков вежливо, но спешить с согласием отказался. Он был слишком искушен властью и достаточно умен, чтобы довольствоваться жалкой ролью исполнителя чуждой воли. Получалось, что какие-то люди, которых он знал лишь внешне, заранее сочли его существом зависимым, единственным назначением которого отныне и навсегда должно было сделаться скрупулезное соблюдение чужих интересов.

Потому, не дав ни тем, ни другим никаких обещаний, он прервал переговоры, на прощание высказавшись, что с посредниками никаких дел иметь не будет, что будет говорить только с теми, кто имеет право решать. Господа немедленно поняли, с кем имеют дело, и согласились с его кандидатурой в Сенате без каких-либо дополнительных обещаний с его стороны.

И его избрали – буднично и скоро.

Вступив в должность, он, не теряя времени, взялся за государственные проблемы с молодым рвением и первым же делом бесповоротно отодвинул тех, кто все еще не оставлял надежд, что его удалось закрючить.

В мальчишеском азарте от удивительных превратностей судьбы он позволил себе дурной поступок – потревожил покой почившего господина, помянув пристрастно лихую затею его последних дней – готовящиеся репрессии. Не удержался от глумления, которого от него никто не ждал и не требовал.