Реформатор. Новый вор. Том 2.

Худая и плоская (как лежак) старуха со свисающими на манер живых змей седыми космами была, по всей видимости.

ровесницей СССР, но может, и старше. К тому же вся она была в сырых язвах, которые блестели сквозь ветхое рубище, как рубины (Кремлевские звезды?) в смешении лунного серебра и буксирно-прожекторного золота.

Никита вцепился брату в рукав.

СССР не заслуживал такой жертвы.

Ничто на свете не заслуживало такой жертвы.

Но по бледному лицу, сжатым в ниточку губам Саввы понял, что тот принял решение.

И было то решение в пользу СССР.

«Деньги вперед, – мрачно потребовала старуха, приводя в горизонтальное положения лежак, – знаю я вас, молодых, быстроногих».

«Сколько?» – достал из кармана бумажник Савва.

«Сто, – усмехнулась старуха. – Сегодня ты все равно больше никого не найдешь, сынок».

«Почему?» – поинтересовался Савва, отсчитывая сиреневые, с бледным, как голодный вампир, Лениным, двадцатипятирублевки.

«Потому что нет способа вернее снискать нерасположение судьбы, нежели истово, а может, неистово служить обреченному делу, – объяснила старуха.

 – Как, впрочем, – вдруг растворилась в лежаках и шезлонгах, но тут же вновь материализовалась с растрепанной книжкой в руках, – нет и способа вернее снискать ее стопроцентное расположение. Вот только…» – замолчала, задрав жуткую голову к небу.

Никите показалось, что она сейчас завоет, как волчица. Но она молчала, поэтому Никита тоже посмотрел в небо. Черное и прозрачное, оно как будто летело вниз – в серебряный тигель, роняя, как слезы, звезды.

Никита вспомнил, что вторая половина августа – самый звездопад. И еще подумал, что звезд падает больше, чем желаний, которые он (даже чисто теоретически) может загадать. Тем не менее все же загадал единственное, поймав взглядом рой разнотраекторно, но однонаправленно – вниз – падающих звезд.

«Вот только, – повторила, опустив голову, старуха, – это будет расположение за вычетом счастья, сынок. Потому что невозможно быть счастливым в жизни, которую хочешь переделать, то есть в жизни, в которую не веришь».

«Что же тогда остается?» – глухо спросил Савва.

«Пустота, – ответила она, – внутри которой есть все за вычетом… жизни».

«Ты полагаешь, что воля – это пустота?» – удивился Савва.

«Воля – парус, – сказала старуха, – но ты ведь не станешь отрицать, что главное – ветер, который наполняет парус».

«А еще главнее то, что насылает ветер», – уточнил Савва.