Одиночество вещей. Слепой трамвай. Том 1.

Что ж, подумал Леон, достаток возвышает и очищает астрологию и астрологов, как любую профессию, любых людей.

Из окна открывался впечатляющий вид. Леону оставалось надеяться, что Кате, которая смотрит из окна каждый день, он прискучит скорее, нежели ему, и тогда удастся перевести стрелку на прежний маршрут – к кровати.

Чем пристальнее всматривался Леон в закатное небо, тем явственнее стучался в его сознание какой-то образ. Он был почти уловим, этот образ. Вот он, казалось, здесь, но всякий раз ускользал за край сознания, как падающая звезда за край неба.

Леон опять, как баран, смотрел в окно.

– Ага, – подтвердила Катя, как если бы Леон уже с ней поделился. – Ты прав, именно так.

– Так? – Леон уставился в окно, мучительно сознавая, что нельзя быть таким кретином, и становясь от этого еще большим кретином. – Это же солнце на… На…

– На носилках, – сказала Катя. – Ты хотел сказать: на носилках. Видишь, куда несут носилки?

Леон проследил, насколько можно было скосить глаза.

Сомнений не было: неведомые санитары уносили бездыханное солнце на чудовищных дымных носилках прямо к лозунгу, которого не было, но который каждый вечер по субботам появлялся на разных языках, включая нерасшифрованные письмена майя.

– А там? Под лозунгом? – спросил Леон, хотя мог бы не спрашивать.

– Солнце несут в смерть, – ответила Катя. – Солнце – это Россия. Россию под лозунг в смерть. Неужели не ясно?

– Но ведь она жива? – не очень уверенно возразил Леон.

– Жива? – переспросила Катя. – Ты посмотри в окно!

Действительно, только очень большой оптимист мог посчитать живой бездыханную красную гору на дымных носилках. Вероятно, там продолжалась какая-то жизнь, но остаточная. И у покойника растут ногти и щетина, щелкает дроздом селезенка.

– Каждый вечер закат, – пробормотал Леон, – а утром рассвет.

– И лозунг? – спросила Катя. – Неужели тебе не жалко?

– Чего?

– Потому и несут, – сказала Катя, – что русским плевать.

Леон как бы увидел себя и Катю со стороны, подумал, что, не будучи сумасшедшими, они ведут сумасшедший разговор.

Его следовало закончить, приступить к другому, более конкретному, чем предполагаемые похороны неведомой России.

Какой России?

Ту, какую Леон знал с детства, ему было не жалко. Не жалко было ему и новую, в одночасье возникшую из ничего, обретшую газетно-радио-телевизионный голос.