Главный бой

 – Кого посулами, кого жаждой подвигов, кого… кого как-то иначе, нам неведомо, но всех героев удалили из города! Остались только могучие силой Зарей Красный и великан Кышатич, но что двое героев против нашего объединенного войска? Мы возьмем Киев, сожжем дотла, как и все города тех земель! Мужчин убьем, а женщин и детей уведем в полон. Всю Русь превратим в ровное поле, вольную Степь, пастбище для наших коней!

Он говорил все громче, на желтых впалых щеках выступили красные пятна, а глаза загорелись.

– Возродить величие, – повторил Отрок мечтательно. На миг глаза затуманились, сказал проникновенно: – О чем еще так мечтали долгими зимними ночами?.. Что ж, честь вам и слава.

Его украшенные драгоценными перстнями пальцы небрежно отщипывали роскошные ягоды, ловко бросали в рот. Пухлые губы двигались, виноградные косточки ухитрялся выплевывать, в то время как Узун глотал даже абрикосовые – выбрасывать такие ценности?

Ковыль повозился на месте, было видно, как ему трудно говорить слова, которые и самому теперь кажутся пустыми, как чешуйки от чечевицы.

– Отрок… Нас послали старейшины рода. Тебя просят вернуться в родную Степь.

Отрок отшатнулся, виноградина остановилась у губ. Мгновение смотрел вытаращенными глазами, затем виноградина исчезла во рту. Отрок закашлялся, побагровел, глаза полезли на лоб. Узун с готовностью постучал бывшего степняка по спине, виноградина вылетела, как камешек из пращи, покатилась по роскошному ковру.

– Ч-ч-что? – переспросил Отрок. – Что?

– Просят вернуться, – повторил Ковыль убито.

– К-к-кто просит?

– Старейшины, – повторил Ковыль снова. – Самые знатные люди.

Отрок отдышался, но лицо осталось багровым. Грудь вздымалась, как волны моря в прибой.

– Старейшины, – повторил он. Голос его задрожал от старой ненависти. – Это те, которые меня изгнали? Которые требовали казни?

Ковыль и Узун молчали, потупив головы.

– Времена меняются. Теперь они готовы тебя простить… во многом.

Отрок вспыхнул, все ожидали крика, бешеного гнева, но правитель совладал с собой, а голос его прозвучал негромко, только в нем было доверху горечи:

– Простить?.. Да еще и не полностью? А знают ли, что не готов их простить я? Что я все помню?.. И позор изгнания, и слова, которые выкрикивали вслед?.. А здесь я – настоящий правитель.