Семеро Тайных

Могучие ладони приподняли Олега, подошвы оторвались от пола. Колдун вернулся к столу, что-то бурчал, рылся в глиняных табличках, о нелепом госте забыл как-то сразу.

– Что ты…

Слова застыли на губах Олега. Перед глазами возникла коричневая стена со странными линиями. Дыхание вырвалось из груди, сжало сильнее, он напряг все мышцы, с ужасом внезапно поняв, что странные линии не что иное, как канавки и линии на огромных ладонях!

На миг в глазах потемнело, тут же лицо опахнуло свежим ветром. Подошвы уперлись в землю.

Потрясенный, едва дыша от страха, он стоял под звездным небом за пару верст от городской стены! Слева темнеет страшноватая стена леса, в небе холодно и зловеще блестит огромный оранжевый серп, а высоко в небе быстро тают, стремительно удаляясь, огромные ладони.

Его тряхнуло, по всему телу осыпало морозом. Уже не страх, а запоздалый ужас вгрызся во внутренности. Колдун мог этими ладонями раздавить его как мошку.

– Что я за недотепа? – вырвалось из глубины души. – Видно же, что этот Россоха не чародей и не волшебник, даже колдун-то не из великих! Иначе зачем ему город, слуги? А умеет то, что даже не осмыслю…

Самое время отступиться, мелькнула мысль.

Но тогда так и жить в страхе… Не потому ли Род сделал его трусом, чтобы покончил с войнами? Ведь без войн пропадет повод для страха. Если никто не будет убивать…

– Если миром начнут править колдуны, – сказал он вслух, стараясь выговорить слова как можно четче, чтобы услышать и закрепить в голове, – если перестанут воевать…

Отвратительный скрип перешиб мысль пополам, как ударом кнута перебивают на две части молодого ужа.

По лунной дороге в город тащились две телеги. Одна с кучей глиняных горшков, другую едва видно под копной сена. Возницы дремали под солнцем мертвяков и упырей и, судя по их виду, не ломали головы над вопросом, кто миром правит на самом деле, кто должен и кто не должен сидеть наверху.

Его не заметили, но он все же отступил в черноту, дождался, когда минуют вовсе, произнес заклятие вихря, зажмурился, ибо ветер, кружась, начал бросать в лицо всякий сор, прошлогодние листья, старые перья, стукнул по лбу полуистлевшей костью.

По телу пробежал озноб. Внутри застыло, словно внутренности превратились в глыбы льда. Он чувствовал, как страшный вихрь высасывает жизненные силы, в глазах потемнело. Челюсти стиснулись до боли в висках, он заставил себя смотреть сквозь стену быстро несущегося по кругу ветра.

Незримые руки сдавили, из груди вырвался болезненный хрип.