Охота на единорога

Но ее взгляды всегда в душе раздражали его.

– У тебя есть понимание искусства, – сказала мать, – ты мог бы быть замечательным и неповторимым художником. Эмоции, трагическая любовь они же так полезны для творчества. Но этого не случилось.

– Задумано давно, но поздно начато. Я преподаю в университете, – сказал Серж, оправдываясь, – чего же боле? Я же сын своих родителей. Из трех десятков написанных отцом картин купили… три. Но это не мешало вам, а потом и нам жить безбедно.

– Нам в свое время кое-что оставили родители, – сказала Татьяна.

– Мама, ну я же не налоговый инспектор, – сказал Серж укоризненно и нежно. – Я знаю, что у отца была развита коммерческая жилка. Прекрасно, но мне это не передалось. Он хорошо помогал другим художникам торговать произведениями искусства. В основном покойникам: Рембрандту, Ван-Гогу, Матису, Он помогал и целым странам избавиться от произведений искусства…

Татьяна изобразила на лице непонимание. Тут раздался звонок телефона.

– Алло, – Серж схватил трубку и отошел к окну.

– Здравствуй, это я, – он не понял, кто это звонит: Николь или Ирэн? Но больше было некому. На всякий случай он сказал:

– Давай оставим все как есть, – и услышал молчанье в ответ.

– Ты знаешь, я, возможно, ненадолго уеду, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь? Да, насчет работы. Это, конечно, не самое важное.

– Нам все равно на какое-то время пришлось бы расстаться, – наконец раздалось в трубке.

– Мне это не нужно, – сказал он. Он обманывал. В груди сделалось пусто, и пустота эта расширялась.

– А в чем дело? – спросил он, – Ты можешь объяснить?

– Какой ты странный. Иногда ты так красиво говоришь. Вспомни, каким ты был.

– Каким же? – полюбопытствовал он.

– Ты был жестоким и, просто смешным в своей ограниченности.

– Ирэн, – сказал он с облегчением, – давай увидимся.

– Я не могу, – сказала она. – Пойми, не могу.

– И когда закончится это «не могу»? – спросил он.

– Не знаю, – проговорила она, – но я так решила.

– А мое желание? Уже не принимается во внимание? – спросил он с важным видом, изображая, должно быть, жгучую обиду. Кажется, не вышло.

– Слишком много ничего не значащих слов, – сказала она драматически. – Прощай.

– Пока, – сказал он.

До него стало доходить, что все это время она продолжала жить своей, а не только общей жизнью, говорила на своем языке. Стремилась к своей цели. За окном моросил дождь, почти незаметный во влажном воздухе.