Копытце Таманского дьявола

И пока жертва находилась в оцепенении от всего этого античного представления, эта «Венера палеолита» добиралась до самого сокровенного, и ретивое вынуждено было пробудиться, воспрять и воспылать, отдавая дань естеств?. Вино лилось рекою.

Оставшиеся «в живых» после этого начинали избегать полковника, как огня. Доходило до того, что выискивали смехотворные поводы только для того, чтобы не попадаться на глаза Елпидифору.

Который, на удивление, и не глядел на них, а был всецело поглощён лишь делами службы.

Сама Анетта представлялась некой легендой, фигурою полумифической, но оттого ещё более загадочной. Суровый полковник одним своим видом обрывал попытки разузнать что-нибудь об этой таинственной особе. Связи его с Сударем и другими влиятельными персонами придавали ему ещё больший вес, и мало кто отваживался вступать с ним в неуставные беседы.

Из мемуаров профессора Гарай

«…чей текст оставил приятное послевкусие, и заставил вспомнить былое. Особенно если читать между строк, и разбирать постранично.

Но многое захотелось тут же вымарать и, так сказать, выплюнуть, если говорить языком винных дегустаций. Плюнуть в очи лжецу. Qui prodest? Кому это выгодно?

Помимо всего прочего, не считая моей скромной персоны. Мало того, что в «Письмах…» выведен я этаким пархатым жидком Айнштайном, совершенно карикатурным. Да ещё и стариком, а я был довольно молод. Volo ergo sum! Желаю, а следовательно, существую, господа!

Кроме того, выведен я дилетантом, приобретающим инструмент для расчистки погребений на одесском базаре, где автор «Писем…», небось, и не бывал ни разу.

Римские древности всегда стояли во главе угла моих научных исследований, и я по этому поводу постоянно читал и перечитывал первоисточники. Литературное моё отражение предаётся праздности и читает книги, лишь чтобы скоротать время. Между тем вклад мой в отечественную науку не подлежит сомнению.

И уж по крайней мере, бумагомарака-поручик в силу ограниченности своих умственных способностей и узколобости не смог придать моему величавому образу ту значительность, которая ему присуща от природы. Будь моя воля, я вешал бы таких писак на фонарях Ейской набережной!» Ave Caesar!

Сударь

Заветные окна горели. Стало быть, Сударь был у себя.