Каинова печать

Проходя через зал, я бросил мимолётный взгляд на журнальный столик, и внутри неприятно кольнуло. Из-за утреннего ледяного душа я забыл позвонить Сергею.

Таня сидела на кровати, потирая левой рукой висок. Она склонила голову, и волосы, смутно белевшие в полумраке, скрывали её лицо.

Я вошёл; она вздрогнула и выронила что-то. Я поднял с пола пузырёк тёмного стекла, поставил на тумбочку рядом с полупустым стаканом.

– Что с тобой? Голова болит? – я едва узнал свой голос, так глухо и неестественно он прозвучал.

Она молчала некоторое время, потом тихо, словно через силу выдавила:

– Это валокордин.

Я сел рядом и обнял её:

– Что-то с сердцем?

Она робко, со страхом посмотрела на меня, покачала головой и улыбнулась:

– Нет… только… вышла от тебя… и схватило. Это… от нервов всё, – в её глазах появилась мольба. – Прости, я была такой дурой…

– Ну что ты, – я крепче прижал её к себе и коснулся губами прохладной щеки. – Забудь. Я у ж е забыл.

Нежная улыбка озарила её лицо. Я вновь, в который раз поразился её красоте.

Её внешность для меня с годами не тускнеет. Я каждый раз вижу хорошо знакомое, но в то же в время совсем другое, неожиданное лицо. Так, перечитывая шедевр, открываешь новые нюансы и глубины.

Я встал, раздвинул занавески, и золотистый свет хлынул в лицо. Облачная пелена, подсвеченная снизу – нежно-розовая, словно клубничное мороженое, – почти полностью затянула небо, и только узкая полоска акварельной лазури светлела у самого горизонта. Я раскрыл окно; налитый озоновой свежестью воздух весело и свободно ворвался в грудь, живой водой разлился по венам.

– Какая поэтическая картина… Так и просится на холст. И всё выглядит совсем по-новому. Ты не замечала: каждое утро оттенок неба неуловимо меняется, и всё вокруг – дома, деревья, люди – ново, свежо и отчётливо; краски сочные, как на непросохнувшей картине. Мир за ночь обновляется; тьма, грехи, страхи змеиной кожей сходят с него.

Таня смотрела на меня широко раскрытыми глазами, слегка улыбаясь.

– Красиво сказано. Ты настоящий поэт!

Какой-то детский восторг охватил меня; я открыл рот, чтобы сказать, как люблю её, но вдруг в зале, разбивая хрустальную тишину дома, в зале заголосил телефон. Мелодия, которая мне так нравилась, сейчас почему—то звучала резко, требовательно и грозно.

Мы оба вздрогнули и повернулись в сторону зала.

– Кто это? – с тревогой посмотрела она на меня.

– Не знаю… сейчас…

Дверной проём, покачиваясь, угрожающе надвигался.