Говорит Вафин

Тут Павел резко сплюнул на рваный кафтан, в том месте, где было видно через дыру исподнее, отчего слюна тотчас улизнула вовнутрь Егорова одеяния. Но того показалось мало: Павел сафьяновым сапогом нанес поражение в область икры и замахнулся на второй удар, однако Егорка ловко, как мангуст, увернулся и отбежал на пару метров, сосредоточенно облизывая губы и поглядывая на ясновельможную угрозу оттуда.

Павел отвернулся. Помолчал с минуту, потом вновь воссиял и быстрым чеканным шагом полетел вперед.

Как-то раз собрался Серега Комаров помирать. На последнем издыхании его и застал Вова Лягушкин.

– Что, брат, помирать вздумал? – наклонился Вова к бледному впалому лицу Сереги.

– Да всё уж, братишка. Отхожу. – Глаза Сереги закатились еще глубже под лоб, отчего стало наглядно видно – и вправду костлявая недалече.

Помолчали с минуту.

– Ну ты, брат, и пожил уже, конечно. Не то что дети там, в пропасть срываются на автобусах, знаешь, или рак саркомы идет по стране сейчас…

– Пожил, – эхом откликнулся Серега, – но ведь и еще хотелось, ан нет – срок вышел, видать…

– Да каждому гаду, брат, хочется век свой продлить, вон динозавры помирали, думаешь, хотели? Тоже кричали небось.

Или вон жука даже ногтем давишь, тот корячится – «дай пожить, падло!» – Тут Вовик наскоро изобразил раскоряченного жука и звонко рассмеялся. Впрочем, вспомнив, что находится у смертного одра, быстро убрал веселье с лица и протянул: – Да… дела… помирать уж…

– Ох, Вова, больно помирать-то… ходуном организм пошел…

– То не помирать больно, Сережа, а жить больно тебе.

Вот ложись, глаза закрывай и потихоньку умирай. Тебя укачает и само унесет, как стружку по воде.

– Вова, а что после смерти будет? – попытался заглянуть ему в лицо Серега.

– Да ничего, брат, не будет. Сейчас полежишь, глаза закроешь – да и помрешь. Покрутит, повертит тебя, да перестанешь.

– Что перестанешь?

– Ты перестанешь, брат.

Ты привык бывать, а скоро привыкнешь не бывать. Только и делов. Не бывать – оно, может, и лучше даже, я вот пробовал до рожденья, да ничего не помню. А раз не помню, значит, не так-то и худо было, если бы меня там мучили или били, я бы запомнил, брат.

Я злопамятный. Как призвали меня в автомобильные, повадился сержант Васильев хуярить меня в душу. Все косячат по духанке, а мой косяк он будто фонариком высвечивает.