Чужие зеркала: про людей и нелюдей

Да, надо было поаккуратней. Но он тогда торопился, взял задроченную полусъеденную понёву, почикал ее, номера налепил. Приятель один при нем обмолвился, что хор какой-то народный, Покровского что ли или еще кого, ищет настоящие тряпки, чтоб реальные были, не новодел. И платят прилично. Вадим тогда сразу все в один узел связал: есть купец с баблом, а у него – товар. Тряпье это годами в сундуках лежит, неподъемное, на экспозиции не ставят, на выставки не отправляют. Раз в пятилетку проветривать вытаскивают.

Короче, восемь рубах, пять юбок и два сарафана ушли, обрели новую жизнь – яркую, в свете софитов.

И никто не заметил. Три года прошло.

А теперь Их Величество Главный Охренитель затеял генеральный шмон.

И Вадим попался.

Или не попался еще?

«Сказать: я-то тут при чем? Я тогда еще и хранителем мягкого фонда не был. Я всего год на этой должности, что мне Вера Павловна сдала, как на пенсию уходила, то и принял. Нет, не пойдет. Что значит «тогда»? Откуда мне знать, когда фонды порастрясли? Если на старуху все свалить, все равно мне по шапке дадут – как принимал? Всяко мне за недостачу отвечать.

Ну а если отсюда зайду…»

Кате показалось, Вадим разом ссохся, обесцветился. Или это напряжение в сети упало, лампочка более тусклой стала? Только что высился перед ней, улыбался, а тут словно сдулся, приспустил воздух. И глаза в пол. С ноги на ногу переступил, потоптался и опять за стол сел.

Кабачок режет. Вниз, в стол глядит.

Молча.

Только нож стук-стук по доске.

Стук-стук.

Как гвоздики заколачивает. По деревяшке стучит. По крышке деревянной. Гробовой.

Да что это она. При чем тут гроб. Не расстреляют же его. Ну выговор влепят. Даже не выгонят. Наверное.

А молчит-то чего. Мог бы ей и сказать. Он это или не он. Хотя и так видно, что он. И что стыдно ему.

– Ну чего молчишь?

– А чего говорить? Это я. Спер из родного музея тряпки. Спер и не побрезговал. Никому не нужное и всеми забытое тряпье. Спер и продал. А деньги в карман положил.

Он глаза поднял.

А в них видно – ранка запёкшаяся, корочкой покрывшаяся. Треснула корочка, из-под нее сукровица сочится. Больно. Катя чуть не зажмурилась от его боли. Это как рядом кто-то себе ножом по пальцу раз, а у тебя в животе ёкнет, будто это ты по своему жахнула.

– У Златки компрессионный перелом позвоночника был. Она год на доске спала, Илона кульман откуда-то притащила. Врачи, корсет, массаж, тренажер специальный для реабилитации… Бабок не меряно отдавали.