Кунигас. Маслав (сборник)

Вшебор, не имевший понятия о своих дальнейших обязанностях, остался почти в одиночестве. Из памяти его не мог изгладиться образ странной бабы, испортившей своим появлением весь пир. Откуда она могла взяться здесь, при дворе? Кто она была и чего хотела? Догадаться самому было невозможно, хотя из ее криков и отрывочных фраз можно было понять, что она пришла с какой-то просьбой к Маславу.

Князь тоже, видимо, был более напуган ее видом, чем рассержен, из уст его не вырвалось ни одного проклятия, он, такой смелый и суровый до жестокости, не имел на этот раз силы вымолвить слово!

Вшебор, расхаживая взад и вперед по горнице, раздумывал об этом, когда вошел Губа.

Лица придворных имели после этого приключения то же самое выражение, которое Вшебор подметил у Маслава. Губа был угрюм и озабочен.

– Что это была за женщина? – спросил его Вшебор.

Губа взглянул на него и пожал плечами.

– Да старая баба какая-то, я не знаю, – отвечал он, но видно было, что он знал больше, чем хотел сказать.

И, чтобы избежать дальнейших расспросов, тотчас же удалился.

Вбежал мальчик, посланный за Вшебором, которого князь приказал привести к себе.

Горница князя, куда ввели Вшебора, была убрана по образцу Мешкова двора – с видимым желанием произвести впечатление богатства и пышности.

Маслав нагромоздил в ней огромное количество всякой посуды, ковров и материй, как бы умышленно выставляя их напоказ.

Вшебор, войдя, застал его лежавшим на кровати; увидев его, князь быстро поднялся и сел.

Лицо его страшно изменилось. Румянец сошел с него, губы посинели, глаза сверкали диким огнем, морщины сдержанного гнева избороздили щеки и лоб. Он всматривался в лицо Вшебора, как бы желая узнать по его выражению, с чем он пришел.

– Видели, – заговорил он, – как мне испортили праздник? Эта глупая челядь! У дверей не было стражи!

Вшебор молчал.

– Сумасшедшая старая ведьма! – продолжал Маслав.

 – Только из жалости приютил ее. На нее иногда что-то находит, духи ее мучают, и тогда она сама не знает, что делает и что плетет.

Он встал и, опустив голову, заходил по горнице.

– Я уже давно приказал держать ее взаперти!

Он, видимо, был разгневан и с трудом сдерживал себя, потом, как бы сделав над собой усилие, подошел к нему с просветлевшим лицом, на котором еще ясно видны были следы плохо скрытого волнения.