Клуб одиноких вдов

Почему никак не могу закончить твой портрет? Почему на картине до сих пор нет твоего лица? Что удерживает мою руку? А совсем недавно меня вдруг словно озарило. Посмотри сюда!

Он показал Марине на простенок, где висели эскизы с ее изображением.

– Эти наброски я делал на протяжении всех тех лет, когда писал тебя. Ты замечаешь разницу между ними?

Марина сошла с подиума и подошла к простенку. Долго смотрела на рисунки, выполненные карандашом или мелками. На всех была изображена танцовщица фламенко.

В основном художник старался запечатлеть ее лицо. Это было ее лицо. И в то же время как будто и не ее. Знакомые черты вдруг искажались, принимали другие очертания, меняя образ. Само лицо менялось от рисунка к рисунку. Оно становилось старше. Но не только это бросалось в глаза. С течением времени лицо становилось как будто менее одухотворенным, более приземленным, грубым, и в то же время – более чувственным и манящим. Лицо как будто перерождалось, обаяние юности уступало место красоте зрелой женщины, жертвуя при этом чем-то неуловимым, но очень важным. Тем, без чего лицо, как будто теряя индивидуальные черты, превращалось в безликую маску.

Сама ли Марина все это увидела, или ей подсказал голос, звучащий за ее спиной, она так и не поняла. Она была ошеломлена, раздавлена, унижена, оскорблена. Все эти рисунки казались ей карикатурой на нее, выполненные рукой человека, чью любовь отвергли и решившего отомстить. От возмущения она буквально потеряла дар речи.

– Я не знаю, какое лицо мне писать, – продолжал говорить старый художник, обращаясь к Марине и при этом как будто разговаривая сам с собой, не ожидая от нее ответа. – Оно меняется каждый раз, когда ты приходишь. Я не успеваю. Я пытаюсь, но…

– Ну да, я старею, – перебила его Марина. Она наконец обрела способность говорить. – И что с того?

– Нет, не в этом дело, – запротестовал художник. – Ты не можешь меня понять!

– Вы правы, Сергей Павлович, – кивнула она, кривя губы.

 – Не могу и не хочу. И слушать вас тоже не желаю. Наш сеанс закончен. Мне уже давно пора уходить.

Марина ушла за ширму, быстро переоделась. Хотела забрать платье с собой, но сверток получался слишком увесистым, и она махнула рукой. Ее душили гнев, сожаление, раскаяние. Потрясение Дориана Грея, заметившего первые изменения на своем портрете, были ничто в сравнении с ее муками. Природа одарила ее богатым воображением.