Командор войны

Итак, неделю назад в итальянском ресторане Кончини на Уолл-стрит был обнаружен труп биржевого брокера Роберта Дуглас-Хьюма. Белый мужчина тридцати шести лет, рост шесть футов и три дюйма. Он вошел в зал около полудня, сел за столик, сделал заказ, а через несколько минут к нему присоединился еще один человек, которого никто не смог толком описать. О чем они говорили – никто не знает, поскольку на них не обращали внимания. В сорок три минуты первого тело мистера Дуглас-Хьюма было обнаружено около столика.

Он был абсолютно гол, у него было клеймо на лбу, рана в сердце и отрублена кисть левой руки. Полицейское управление Нью-Йорка в недоумении.

Неплохо? Если появятся какие-нибудь мысли по этому поводу, буду рад пообщаться.

С уважением, Ллойд.

P.S. Надеюсь, увидимся на Всемирной полицейской конференции в Брюсселе?»

Ллойд О’Хара был лейтенантом нью-йоркской полиции. Корнилов познакомился с ним три года назад на конференции в Стокгольме и периодически обсуждал текущие расследования.

Письмо пришло утром. Получалось, что маньяк совершил убийство в Америке, перебрался в Москву и снова принялся за дело. Причем с необычайной скоростью: в Нью-Йорке была одна жертва, в России уже семь. Нехарактерное поведение для сумасшедшего.

Андрей подумал, затем зашел на международный полицейский сайт и начал поиск по аналогичным деталям преступления.

Он запрашивал помощь у всех полицейских мира.

* * *

коттеджный поселок «Царский угол»

Ближайшее Подмосковье, 15 сентября, пятница, 23:34

Когда-то здесь были роскошные охотничьи угодья.

По осени из Питера приезжал барин, усадьба наполнялась жизнью, а окрестные леса – лаем собак. Баре не любили ружья, отдавая предпочтение изогнутым и резвым борзым. Затем дворян сменили комиссары. Эти пострелять любили, за что однажды и были сожжены мужиками вместе с захваченной ими усадьбой.

– Пустили краснопузым красного петуха, – вспоминали потом старики, почесывая бороды на завалинке.

Но только старики. Взрослые же мужики, а особенно бабы о том зверстве говорить не любили. И хотя людьми комиссаров никто не считал, остался у селян какой-то неприятный осадок от учиненного ими самосуда. А может, просто жалели усадьбу, которую пришлось сжечь, ибо марать руки о красную сволочь никто не пожелал.

Долгое время после этого угодья были заброшены.