Сценарий 19/91. Быль о том, как я потерял страну

Почему не в театре? Театр Балаган под руководством Виктора Григоровича – был не менее известным в кругах московских администраторов, чем группа «Неужели», которая в те же времена так же промышляла площадными представлениями. Балаган успешно гастролировал по городам России, выступал в парках и на стадионах Москвы. Теперь вот новогоднее шоу на Манежной, в котором я вместе с другими артистами прыгаю то волком, то крысой, то ещё какой-то зверушкой. Ну, чем не успех? Успех кружит голову провинциалам, а я и есть тот самый провинциал.

Сам же и насочинял про себя провинциальный гимн:

Мы поедем в Москву – этот день обязательно будет!

Мы поедем туда, где находится сердце страны,

где стоит мавзолей, и живут те достойные люди,

кои жить в этом городе в силу законов должны.

Мы пойдём в магазины и купим всё то, что нам надо.

Мы в театры пойдём и увидим там – что захотим.

По Арбату мы будем гулять и глазеть до упада,

и, конечно же, ВДНХ посетим! Посетим!

Нас оркестрами встретят вокзал и центральная площадь.

Там положено так поступать в светлый день торжества.

Мы, конечно, смутимся, ведь мы-то скромнее и проще,

но мы люди Страны, тебе верной, родная Москва!

Вообще-то я из Пензы, а потому слегка стопорился с ответом всякий раз, когда меня спрашивали – откуда я. С одной стороны, вроде бы, как, живу в Москве, и куда бы ни приехал, везде москвич, но сам-то про себя я знаю, что – пензяк. Двойственность такая длилась довольно долго, прям до конца двадцатого века.

Как и всякий провинциал, я считал важным делом – столицу покорить. Дело не клеилось, но я старался, подскакивал к снаряду с разных сторон. К примеру, однажды написал серию рассказов, как мне тогда казалось, весьма душевных, и понёс их в журнал «Юность». Толстая женщина-редактор приняла у меня девять страниц, распечатанных на машинке «Москва» и всё затихло. Но я настырным был, через две недели снова припёрся туда, в редакцию, на площадь Маяковского, нашёл ту толстую и спросил, дескать – чего?

Тётка сидела боком ко мне за своим рабочим столом, и судя по морде, переживала какую-то личную драму.

Рукопись она нашла и брезгливо швырнула в мою сторону, сопроводив желчной отповедью: «Прочитала я это всё! Не знаю, зачем вы это всё принесли. У вас нет языка. Вы понимаете? У вас просто нет языка!» – и она ещё несколько раз повторила – «Нет языка!» – чем ввергла меня в обескураженное настроение.