Сын палача

Месяца полтора тому назад был на Сухаревке большой шмон – самого Графа брали, главаря всех сухаревских уркаганов. Пальба была, как на всамделишной, наверно, войне. Все мазурики за котлами попрятались, но не разбежались однако: интересно.

Потом пальба прекратилась; Федька из за своего котла смотрит: ведут. Как раз мимо его котла проводили. Хоть Граф и по рукам связанный, а позади все равно пять человек с наганами шагают. Ну а он себе идет, улыбается, сверкая золотыми фиксами.

А проходя возле Федькиного котла, взял да и в котел тот плюнул.

Те, с наганами, и внимания не обратили, а он, Федька, сразу смекнул, что больно уж тяжело тот плевок в смолу плюхнулся. Но виду, ясно, не подал. Тогда же, кстати, и подумал, что смола в котле – иной раз полезная штука, и прикинул в уме, как бы ее еще использовать. Потому сразу и смекнул, что делать с наганом трехпалого шныря.

Ну а в тот день подождал, покуда Сухаревка после шмона притихнет – тогда по незаметному палочкой в смоле покопался (благо, было ее только на самом донце) и вытащил что то твердое, тяжелое.

Потом, уже на Мясницкой, штуковину эту в керосине отмыл; глядь – перстенек с синим камешком.

Дурень Федька этот перстенек бы, конечно, заныкал, да после попытался бы его какому нибудь барыге сбыть. Тут бы и конец ему, дураку Федьке. И поделом! Но потому он и был давно уже не Федькой Федулой, а Викентием, что, как его учили, умом думать начинал. И немедля тот перстенек показал Викентию Ивановичу.

Викентий Иванович про легавские дела откуда то много знал – свои люди, должно быть, у него там, в легавке, имелись.

Перстенек осмотрел и сразу установил, что прежде принадлежал он какой то княгине Гагариной, а после достался зубному доктору одному. Но и у того задержался ненадолго – с полгода назад нагрянули к нему ночью фартовые люди, самого доктора порешили, всю семью вырезали, денег и золотишка прихватили немало, а заодно, выходит, и перстенек.

Теперь то ясно, что люди это были Графа, и стало быть, его, Графа, по перстню мигом привязали бы к тому налету на квартиру доктора, оттого и избавиться от него Граф поспешил.

Но фартовый то люд числит, что перстенек у легавых теперь, раз Графа с ним повязали. И если перстень этот кто нибудь продавать надумает – как пить дать башку ему тут же оторвут: перстенек то засвеченный.

Однако же на всякий случай Викентий Иванович перстенек подальше спрятал – вдруг впишется в какую нибудь из его хитрых цепей.