Превыше всего!

А вот это, действительно, было моих рук дело и моя обязанность как палача Тайного Суда, ибо сей вице-губернатор был известным извращенцем и растлителем малолетних, благодаря своему высокому званию не доступный для полиции и судебных следователей; лишь Тайный Суд мог остановить его злодейства.

Япончик пожал плечами:

– Аспид, что ли, этого «вице» не мог уконтропупить? Так, для удовольствия.

– Не-е, он не для удовольствия – он по правильному делу. Тот над детишками измывался, вот и получил.

Насколько они все-таки были осведомленнее здешнего Охранного отделения!

– М-да, – подумав, произнес Япончик, – похоже за то. Так он – кто, революцьёнэр, што ли?

– Да навроде…

На этот раз Мишка Япончик думал уже подольше и наконец сказал:

– С революцьёнэрами мы не воюем – тоже ить не сегодня – завтра каторжане… Ну,коли так – нехай живэ… А если выйдет, что он все же Аспид, то ты у меня, Сивый, сам на распил пойдешь.

– Не-е, Миша, не Аспид, точно, не Аспид! – клятвенно заверил тот.

– Ну, нехай, нехай живэ.

– Живэ-то живэ, это нехай, – вставил тот, которого Япончик называл Майорчиком, – да за Фиму Быка с его спросить бы. Даже револцьёнэрам не дозволено б?шку портить каторжанину бывшему.

– А за это пускай сам Фима Бык с его и спрашивает, коли хочет, – дозволил Япончик.

Но Фима Бык «спрашивать» с меня – во всяком случае, сейчас – был явно не намерен, он еще только-только сумел кое-как стать на четвереньки, на большее был пока не способен, и, стоя так, лишь помотал своей в самом деле бычьей головой.

– Ладно, время нет, – сказал Мишка Япончик, – потом спросишь. Давай, братва!..

Шестеро с трудом подняли Фиму Быка, еще не обретшего способность двигаться, и закинули его в фургон, затем влезли туда сами. Последним в фургон залез Мишка Япончик, опять свистнул в два пальца, и они тронулись.

К слову сказать, я в тот миг даже подумал, что попроси я – и этот самый Мишка Япончик запросто добыл бы для меня билет на Питер, похоже, не было для него в этом городе ровно ничего невозможного.

Нет, надо было искать какой-то иной выход…

И он, этот выход, внезапно наметился сам собой, пока оформившийся лишь в два слова: «его высокопревосходительство».