Покаяние разбившегося насмерть

Здесь все солидно и добротно: высокая массивная дверь под навесом, рекламная вывеска косметической фирмы «Сады Семирамиды»; слева и справа – стеклянные витрины со всевозможной продукцией «Садов». В эти предрождественские дни на первом плане за стеклом красовалась также классическая кукольная композиция: мадонна с младенцем перед яслями, три волхва с дарами… Теперь же общую картинку дополнила еще одна неожиданная фигура: спиной к витрине, вытянув ноги, замер устроившись прямо на асфальте, собственно, один из волхвов – в натуральную человеческую величину, рядом с миниатюрой за стеклом он казался настоящим великаном.

– Внимательно рассмотрите лицо! Не обращайте особого внимания на грим и костюм, тут все просто: этот человек участвовал сегодня в рождественском спектакле центра социальной реабилитации… Ну что, вы его узнаете?

Вопрос комиссара прозвучал практически как утверждение. А вот я, сказать по чести, узнал этого волхва далеко не сразу, так мастерски он был загримирован: все лицо старика было покрыто золотистой краской, поверх которой коричневыми смелыми линиями нарисованы высокие густые брови и восточные очи, что уставились куда-то мимо нас с комиссаром.

Все это невольно напомнило мне рождественские дни в священные годы детства, когда отец неторопливо рассказывал нам с сестрой историю рождения Иисуса и явления к нему на поклон трех волхвов с богатыми дарами.

«Волхвов было трое: старец Каспар, Мельхиор – мужчина в расцвете лет, и совсем юный Бальтазар. Три возраста, три культуры. Каждый волхв принес богомладенцу свои щедрые дары…»

Кстати отметить, этот мертвый «волхв», присевший, вытянув ноги, у центрального входа конторы «Садов», был без даров – его пустые руки были смиренно скрещены на коленях. Каюсь: мне потребовалась едва ли не целая минута, чтобы понять, кто находится передо мной, не будучи в том уверенным на все сто процентов.

– Пьер Солисю?.. Неужели…

Комиссар кивнул, и мы еще пару минут молча пялились на мертвое тело в рождественском «оформлении». Сказать по правде, все это на какие-то минуты практически лишило меня дара речи.

История старика Пьеро – именно так называли его все в парижском офисе «Садов» – была классической иллюстрацией того, как может погубить человека избыток слепой родительской любви.