Взрастание

Петр для Тимофея был и отцом, и матерью. Ближе и роднее отца у него никого не было, мать он не помнил, ее заменил отец. Не мог Тимофей бросить отца на поругание, и он покорно шел за Митрягой, перекатывая на скулах желваки.

Навстречуим шел семенящими шажками Петр, нес в дрожащих руках туесок с зельем для Соколика.

– Вы куды идете? – спросил Петр, уже догадываясь, куда направляются Митряга и Тимофей.

– На колоду, – буркнул Митряга.

– Оле, боже! Погодь Митряга. Я упаду Захарию в ноги, может пожалеет сына.

Не торопись, вспомни, сколь я тебе добра содеял. Погодь, – заторопился, как мог, Петр.

– Иди, спроси, – безразлично сказал холоп.

Петр поставил туесок и заспешил к Захарию. Он нашел его в стайне. Упал перед ним на колени, запричитал:

– Не губи, Захарий, сына. Он гонял волка от твоих же овец. Он берег твое добро, а у Соколика всего лишь царапина. Я попользую коня, и ничего даже видать не будет.

– Надобно было самому учить сына. Кто ему дозволил брать Соколика в ночное? Конь продан.

Ежели каждый вздумает деять, что ему захочется, то я с сумой пойду по миру.

– Захарий, вспомяни, сколь мы работы тебе переделали. Пожалей сына. Ежели надобно казнить, то казни меня, а его пожалей.

– Го – го – го, – засмеялся Захарий. – Да ты от ветра качаешься. И якая с тебя ноне работа? Он дюжий, снесет и сотню ударов, а я его пожалел, назначив три десятка всего лишь.

– Ты не тело его будешь казнить, а душу.

– Оле, душа – то деяние богово. Сие наказание токмо впрок пойдет. Уйди с дороги, Петр, ты мне надоел.

Запамятовал, яко я тебе и твоим чадам милость оказывал. Прочь с дороги, – крикнул купец.

– Уберите сие старое стерво, – приказал он молодым холопам. Холопы подняли Петра и вывели из стайни. Старец, склонив голову, мелкими шажочками засеменил к колоде. Митряга увидел, какой идет Петр, сказал Тимофею:

– Ложись.

Тимофей лег на колоду, сказал:

– Вязать не надобно, так улежу, – он обхватил руками колоду, прижался животом и грудью к ее шершавой поверхности и стал ждать первого, самого страшного удара.

Коренастый, неповоротливый, со злобными глазами, Митряга, не спеша, размеренно, так как, наверное, делал любую работу, добросовестно начал хлестать Тимофея сложенными вчетверо сыромятными вожжами. Юноша, закусив губу, еле заметно вздрагивал при каждом новом ударе. От него не было слышно ни зойка, ни стона. Петр подбежал, снял шапку, вклонился Митряге.

– Не вельми бей, полегче.

– Яко умею, – буркнул холоп.