Неизбежность друг друга

Здесь начался первый парадокс Полины. Теряя интерес к жизни этих безразличных людей, уже не вслушиваясь в их рассуждения, Полина начала додумывать их истории сама. Она наперед рассчитывала, как будут складываться у нее отношения с тем или иным человеком, и зачастую отметала всяческие попытки сближения с ней, теряя интерес к этой, уже «прочитанной», как ей казалось, «книге».

Полина настолько привыкла к мысли, что живет в сконструированном ею самой иллюзорном мире, что уже почти не в состоянии была близко общаться с реальным человеком и воспринимать его как человека, а не как часть ее воображения.

Но в этом было еще только полбеды. Весь ужас состоял в том, что и себя Полина перестала воспринимать настоящей. Нет, она не была обыкновенной сумасшедшей. Она была обычной девушкой, несчастной по-своему, по-своему и счастливой.

В ее жизни было все, что было в жизни любой двадцатитрехлетней девушки: страхи и надежды, увлечения, предрассудки, большие и маленькие тайны, узкие джинсы, подруги с ворохом свежеиспеченных сплетен, друзья по универу, беспробудно торчащие в соцсетях, неудачные отношения и прочее, прочее, прочее… Все.

Кроме одного. Не было любви.

От этого Полина не страдала. Это отсутствие и было образом ее жизни. Откровенно говоря, она уже не могла представить свою жизнь без этого отсутствия, без этой пустоты.

Почувствовала ее Полина лет в семнадцать, когда закончила школу и поступила в университет. Именно тогда пустота потихоньку начала разъедать ее хрупкую, как тончайшее чешское стекло, душу.

Позже, лет в девятнадцать, она дала этой пустоте имя. Простое и точное – одиночество. Она остро чувствовала в себе это одиночество.

Одиночество было у нее в крови.

Она любила повторять это имя в своих рассказах, набросках и особенно в стихах, которыми заболела лет в четырнадцать и которыми она потихоньку стала заполнять бесконечно-глубокую пропасть своего одиночества. Одиночества души. Но стихи стали наскучивать ей. Не потому что она писала их слишком часто или помногу, нет.

Писала она иногда, особенно, когда ей было плохо. А когда ей было очень плохо – писала навзрыд и писала прозу. Попутно она увлеклась средневековым рыцарским фольклором, чешской культурой и литературой и решила связать свою жизнь с филологией и на время забросила собственное творчество.

И только когда Полина поступила в аспирантуру, уехала на стажировку в Чехию и начала писать кандидатскую, она поняла, что ее жизнь – в другом.