Русская сила графа Соколова

Соколов продолжал:

– Вот ты и решил одним выстрелом двух зайцев убить: отравил Кугельского, а твой сателлит Ярошинский подложил в доме Бродского яд и часы убитого. Признаешься?

– Не-ет! – упрямо промычал Сычев, пасмурно поглядывая на Соколова. – Это еще насчет расписки доказать надо. Денег не брал, расписку не давал…

Соколов расхохотался:

– Не давал? А это что? – и, достав из кармана клочок бумаги, найденный в столе Бродского, показал Сычеву. – Твоя рука?

Тот застонал, заревел и вдруг бросился на Соколова, пытаясь вырвать страшную улику – расписку.

Соколов боковым ударом правой руки встретил эту атаку. Сычев минут тридцать не приходил в сознание. А когда обрел дар речи, с укоризной произнес:

– Ради кого стараетесь, граф? Ради жидов пархатых?

Соколов коротко и веско отвечал:

– Ради истины и справедливости! А теперь вынужден, Сергей Фролович, исполнить обещание – надеть на тебя наручники.

…В тот же день Сычев был помещен в тюрьму.

* * *

С Сычевым случилось то, что всегда бывает с людьми нахрапистыми, играющими в храбрецов, но по сути своей трусливыми и слабыми.

Такие, попав на тюремные нары, начинают сразу же давать показания, рассказывают лаже то, о чем могли бы промолчать.

В связи с необычностью дела из Петербурга прибыло трое опытных следователей. Сычев ничего не скрывал. Назвал он того, кто сыпал яд Кугельскому, – агента сыска Дросинского. Лавки, как выяснилось, поджигали уголовники – Годлевский, Ярошинский и другие. При этом Сычев всячески обелял себя, сваливая вину на подчиненных.

Но злодей был полностью разоблачен бывшими приятелями – помощником Шандаруком и агентом Заманским, которые с большой охотой помогали разоблачать преступления бывшего начальника.

Все пособники Сычева были арестованы.

«Хочу домой…»

Соколов еще находился в Харькове, когда к нему в гостиничный номер пожаловала… красавица Галя. Она поведала свою печальную историю:

– Я из Рязани, мы жили напротив Христорождественского собора.

Мой отец, учитель каллиграфии, служил в мужской гимназии. Когда мне было тринадцать лет, он умер. У мамы на руках, кроме меня, осталась пятилетняя Соня. Мама с трудом сводила концы с концами. Нынешним февралем мне исполнилось шестнадцать лет. И тут к соседям приехала из Харькова их дальняя родственница мадам Гофштейн. Она уцепилась за меня, посулила золотые горы, дала маме аванс пятьдесят рублей и увезла меня к себе – будто бы как горничную.