Осьмушка

Вот в третьей семье было не так, было нормально, и даже совсем стало почти хорошо, до того, когда…

«А это пятая, – вдруг встревает Пенелопе в голову, должно быть, от долетающего плеска и хохота. —

Ты слышишь-то хоть, как тебя ребята зовут? Воартн-Резак.

Ты земляных мастей.

Шкурка с пеплом.

Бегаешь – можешь!

Смеёшься-то как хорошо, Резак, я впервой слышу.

Гнида, нутро гнилое и мозгов нет».

Пенни оскаливается, зло бьёт кулаком по своему отражению в озёрной спокойной воде. Разом окунается с головой, задержав дыхание, чтобы подольше не выныривать.

* * *

Маленький, лёгкий отряд на пути продвигается живо, гораздо быстрее, чем когда они кочевали полным кланом, со старухами и детьми. Сейчас не то. Где шагом идут, где и впробежку. Хотя, по Пенниному мнению, на сколько-нибудь серьёзную «разведку» это вовсе не похоже. Ни от каких случайных глаз они не скрываются. Ржавка так вообще прямо на ходу мычит свои запевки, то со словами, то просто так, одним голосом. Пенелопа особо не вслушивается, а вот конопатый Коваль вдруг заливается румянцем хуже школьницы, смешно морщит физиономию, посмеивается:

– Ну, да разве так всё было? Передали мясца, а они нам рыбину, ничего такого героического.

А, понятно. Значит, Ржавка всё-таки сочиняет песню про то озёрное стояние. Ух, как вспомнилось – даже холодок по хребту побежал. А интересно, с какого момента там начато, есть ли про неё, Пенелопу?..

Молодые орки – вряд ли Коваль намного их старше, кстати говоря – принимаются горячо с ним спорить и доказывать, что Ржавка всё поёт правильно, именно так всё и было, и что песни – они на то и песни, чтобы передавать всю честную правду.

– Да, точно, – поддерживает Пенни костлявых, и не то чтобы совсем понарошку, пусть ржавкино пение и пролетало мимо ушей.

Конопатый пожимает плечами, мол, ладно, что с вами поделаешь, – и запевает сам. Теперь Пенелопа вслушивается цепко и внимательно, чтобы не проворонить смысл. Но этот, хм, куплетец ни на какие серьёзные подвиги не замахивается:

– Через речку вброд пошли —

Пе-ре-дрыз-га-лись…

Общий хохот ясно даёт Пенелопе понять, куда именно втискались неведомым героям полтораста штук ершей.

* * *

Матушки-Дрызгина усадьба является перед глазами как-то сразу, вся, едва маленький отряд огибает лесистую гриву.