Вокруг державного престола. Батюшка царь

Освоившись, он взял в свои руки все бразды правления по хозяйству и решал все вопросы по-деловому и энергично. Он внимательно относился к просьбам монахов и вскоре сделался незаменим для монашеской братии.

Его деятельность нравилась старцам, потому что приносила пользу монахам, а сам он тем временем всё больше страдал. Монахи жили в скиту в постоянных и ежедневных трудах, терпели бытовые лишения, и истязали себя подчас даже физическими страданиями, исполняя уроки, которые сами себе же и назначали. Монахи покорно несли отшельническую аскезу.

Никон также взвалил на себя крест смирения, желал себя укротить. Но мятежный бунтарский дух в нем все больше роптал.

Что-то крепко сидящее в глубине его деятельной, неутомимой и беспокойной натуры никак не желало смириться с жизнью отшельника. Это что-то металось и выжигало его внутренности непонятной гнетущей тревогой, настойчиво теребя и требуя не успокаиваться, искать иной смысл жизни, иную цель. И этот поиск был для него мучительным, потому что совесть и всё, что он впитал в своем служении Богу вместе с молитвами указывали на обратное: на покорность и на смирение с теми обстоятельствами, в которых он оказался и к которым сам же стремился по собственной воле.

В ту первую и, наверное, самую тяжелую зиму своего пребывания в скиту, студеными долгими ночами, позабыв об усталости и покое, подгоняемый тоскливой и непонятной силой, весь дрожа как в лихорадке, с неистовой страстью, вдруг овладевающей им, он подскакивал иногда с неудобной и жесткой лежанки и бухался на колени перед иконами.

И бил, бил до синяков и кровавых ссадин свой худой бледный лоб об дощатый пол, кладя земные поклоны, или же стоя босыми ногами на продуваемом ледяным ветром полу.

Однажды на зимней рыбалке, он присмотрел ложбину на льду реки, укрытую от ветра двумя пологими берегами. Выломал там полынью и забросал еловым лапником. И теперь почти каждый день, когда выпадало свободное время, ходил туда окунаться в прорубь. Он хотел закалить свое тело и намеренно истязал себя физическими страданиями.

Но окунаясь в обжигающую до замирания сердца воду и вылезая затем на лед, он испытывал такие незабываемые ярчайшие ощущения, такой небывалый подъем духа, что громко кричал, обливаясь слезами восторга.

Всю зиму Никон испытывал свою волю ледяными купаниями, закаляясь и усмиряя гордыню. Он как будто стремился достичь высшей точки и испытать предел своих физических и душевных возможностей, данных ему от рождения.