Ложный вакуум

Ветер засвистел в покосившихся рамах; он влетал в разбитые окна, как нерадивый разбойник, и гнал над прохудившимися досками пыль и куски обоев. Казалось, ветер глумится над этим пространством, бывшим когда-то человеческим обиталищем; последние остатки памяти стали жертвами безжалостной иронии беспамятства.

Бонни подняла голову к окну: кусок разбитого стекла рассекал бесконечное небо кривой, судорожной линией, и звёзды горели как-то странно – их свечение напоминало звон, истошный звон, словно звёзды в одночасье обезумели.

Небо перестало быть всеблагим, оно пугало, как пугал разгневавшийся ветер.

– Знаешь, Клайд, оказаться сейчас в Италии было бы настоящим чудом.

– Не спорю, дорогая, – ответил Клайд, перевернувшись на бок. Его глаза были закрыты, и лицо выглядело бледной маской, источающей зловещее свечение в окутывающем всё полумраке. Клайд, задыхаясь, продолжал: – Солнце. Тёплое солнце. И пляж. Сколько в Италии руин… боже, сколько там руин… дома старые, из глины, эти деревеньки, в какую не зайдёшь, будто оказался не в этом столетии… боже… оказаться бы сейчас на пляжу… Бонни, сколько у тебя?

Откинув барабан, Бонни пересчитала патроны: один, два, три… четыре… пять… Она вставила барабан обратно и опустила руку со "смит-и-вессоном" на живот.

– Пять.

Клайд вытащил из-под туловища правую руку и попытался дотянуться ею до лежащего поблизости "кольта". Пальцы несколько раз коснулись рукояти, но тело слишком ослабло, и Клайд прекратил это. Он что-то пробормотал под нос. Бонни заметила, как у Клайда заблестели скулы – слёзы сами собой тонкой струйкой лились из глаз, будто плакала сама душа, отчаявшаяся в теле.

– Бонни… подойди, пожалуйста…

Она отложила револьвер и потянулась к Клайду. Голова закружилась сильнее; внутри вдруг всё опустело, будто в следующую секунду Бонни вывернет наизнанку. Она удерживала равновесие до последнего, пока просто не легла рядом с Клайдом. Стало необычайно легко; Бонни показалось, что промозглая тьма отступила от них, и вновь в воздухе ожила теплота, которая пьянила их в минуты любви.

Приподнявшись на локтях, Бонни подползла к Клайду и обняла его. Сорочка и пиджак была липкими от крови; в нос ударил кисловатый запах, смешанный с запахом дерьма и мочи.

– Господи, Клайд, – проговорила Бонни, гладя ладонью лоб и щёки Клайда, смотря в его глаза – всё более мутные, более глубокие – как две буровые скважины, откуда глядит на мир кромешная и вечная чернота.

Она почувствовала, как он гладит её по спине.