Ложный вакуум

Визг, крик – мимолётным движением острый луч вспарывает гулкую черноту, выпуская, как из брюха, сноп белого света, который забрызгивает всё в пределах видимости – белый свет затопляет, заволакивает мир, мешает одни чувства с другими, такое бывает, когда крепко зажмуриваешься и фейерверки искр и огней взлетают и вихрятся прямо под тонкой кожей век, при этом, всё же, сохраняется что-то конкретное, узнаваемое – удар, волна по телу, органы выполняют таинственный танец, так что организм на мгновение лишается своей плотной формы и превращается в недифференцированную субстанцию, как пластилин или глина.

А потом – пробуждение от боли где-то в середине мозга, или в самой подкорке, или в том узле, где спинной мозг перетекает в головной. Где-то – боль, страшная, зудящая, невыносимая. Она идеальна, потому что конкретна, как единица или вещь – она здесь, она есть всё, о чём может подумать Адам, что он только может вообразить; боль есть свет, белый свет, ибо белый – цвет всех цветов; цвет, который есть самый настоящий свет.

– Да, я принимаю таблетки, – машинально ответил Адам.

– Вот и хорошо. – Малик улыбнулся. Запрограммированная, механическая улыбка. Не лицо – маска, а под ней – сплетения проводов, шарниры, блоки электропитания.

Уайлер в это время куда-то скрылся. Видимо, на кухню – оттуда раздавались звуки отпирающегося кейса, звон металлических предметов.

– Главное, чтобы вы хорошо себя чувствовали, – заверял Малик, ни на шаг не отходя от Адама.

 – Заранее просим прощения. Такова наша работа.

Какая у этих людей может быть работа?

У Малика были пустые, стеклянные глаза, будто ненастоящие. Их собрали где-то в цеху и отполировали до блеска.

Зияющие провалы зрачков. Две червоточины – нет-нет, две скважины, пущенные через мозг.

Он продолжает улыбаться. Лицо этого странного человека словно покрыто застывающим лаком – ещё немного, и с него можно будет снять копию. Эталон улыбки. Образец радости и сочувствия.

То, чему выдали товарный код.

Уайлер сообщил, что всё готово.

– Пройдёмте! – сказал Малик.

Не противясь, Адам двинулся в сторону кухни.

С улицы не доносилось ни звука. Солнце уже высоко поднялось над городом, но горожане всё ещё спали – нежились в постелях, упиваясь видениями на обратной стороне век – бесконечная темнота, наподобие экрана, воспроизводила плеяды образов, и Адам словно видел их все – при этом сам лишённый такой возможности.