Политрук. На Ржевском выступе

– Есть!

– Товарищ командир! – согнувшись в три погибели, ко мне подбежал сержант Якуш, щуплый и черный, пропеченный будто. – Может, пока… это… сухари раздать?

– Действуй, Коля, – кивнул я и поднял голос: – Взводные! Раздать сухари!

Якуш обстоятельно расстелил холстину и высыпал на нее сухари из мешка. Разделил на кучки и обернулся:

– Косенчук, кому?

– Годунову!

Иван аккуратно сгреб свою порцию.

– Кому?

– Трошкину!

– Кому?

– Будашу!

– Кому?

– Антакову!

– Кому…

Чуть ли не вставая на четвереньки, я сдвинулся к одинокой сосне, чьи корни оголились в дожди, и выглянул над травянистой бровкой.

Отсюда хорошо просматривался немецкий плацдарм – и доты, и траншеи извилистые. Сплошные проволочные заграждения в несколько рядов. Блиндажи на каждое отделение, а минами всё засажено, как картошкой…

– Старшина Ходанович… – загудело за моей спиной.

– Вольно, Лёва. Ведь ты же Лев? Я правильно запомнил?

– Лев! – оскалился старшина. Неожиданно улыбка его смялась, и он вытянулся: – Здравия желаю, товарищ батальонный комиссар!

Обернувшись, я приметил слона – огромного Деревянко.

Не толстого, а именно большого человечища. В обширной комиссарской тени прятался сутулый капитан в мятой гимнастерке и нечищенных сапогах. Его узкое, костистое лицо, колючее из-за двухдневной щетины, не выражало ничего, кроме апатии и застарелой усталости.

– Здорово, политрук, – добродушно забасил комиссар, и моя пятерня сгинула в его лопатообразной ручище.

 – Ну, шо? Покопались особисты, да не докопались. Даже к товарищу Бернвальд вопросов нема. Так шо… Служить им трудовому народу! А это… – он обернулся к капитану, – ваш новый комроты, товарищ Кибирев!

Неприязненно оглядев командира, я пожал его вялую руку. Разговориться нам не дали – с противным воющим свистом прилетела мина и рванула шагах в десяти. Я упал и перекатился, а Кибирев неохотно пригнулся, становясь на колено. Большеватая каска надвинулась ему на лоб, и он раздраженно скинул ее – встопорщились черные сосульки волос.

А мины падали и падали, вырывая дымящиеся воронки. Злые, иззубренные осколки зудели по всем азимутам, сбривая траву, впиваясь в деревья или подрубая человеческие тела.

Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался, но заметил я это не сразу – звон плавал в ушах по-прежнему.

Грянули двумя залпами полковые пушки, и разнеслись пронзительные команды.