Нам здесь жить

А через каких-то пару месяцев их в Академии звали не иначе, как друзья – не разлей вода…

Глава 4. Колхоз «Лесная глухомань»

…И вот теперь Сангре сам вдруг ни с того, ни с сего напоминает, чтобы Улан его одергивал. Есть чему подивиться.

– С чего это ты вдруг? Решил новую жизнь начать?

– С того, что…, – замялся Петр, но договорить не успел – в этот миг дверь вновь отворилась и вошла девушка.

Выглядела она довольно-таки миловидно, но обряжена была в какую-то непонятную мешковатую одежду, выглядевшую еще более чудно, чем та, что на здоровяке или на Сангре.

Да и чистотой её наряд не блистал – на сарафане какие-то пятна, а лапти вообще в грязи. Мало того, грязь, как ощутил Улан, явно припахивала чем-то неприятным и как бы не навозом.

– А вот и сестра милосердия, – облегченно заулыбавшись, представил ее Сангре. – Прошу любить и жаловать: Заряница свет Щавелевна.

– Кто?! – удивился Улан.

– Щавелевна, – невозмутимо повторил Петр и… заторопился уходить, пояснив, что лучше им потолковать обо всем как следует попозже, после очередного медицинского обследования.

И он, заговорщически приложив палец к губам, торопливо удалился.

Обследование заключалось в стандартной процедуре смены повязок, но говор у сестры милосердия оказался каким-то неправильным.

– Шибко болит али как? Тута не дергает, не можжит? А здеся? А ежели надавлю, чуется?

Порою же она и вовсе употребляла столь архаичные выражения, что Улан понимал их с трудом.

Кстати, бинтов у девушки не было. Так, тряпочки.

Правда чистые, пусть и не белые. Таблетки у нее тоже отсутствовали. Во всяком случае, Улана ими попотчевать она не сподобилась. Да и к элементарным требованием гигиены, судя по посуде для отваров – глиняным закопченным горшкам – она относилась спустя рукава.

Сами настои, коими она принялась потчевать раненого, оказались не очень-то приятными на вкус – горьковатыми, неприятно пахнущими, но Улан не перечил и послушно их выпил. Зато еда, которой его накормили, оказалась весьма и весьма.

Томимый лютым голодом, он с огромным аппетитом слопал и пару ломтей душистого теплого хлеба, не иначе как свежего завоза, выхлебал чашку наваристого бульона и просительно уставился на девушку.

– Будя, – проворчала она. – По первости много нельзя – брюхо вспучит.

Настаивать на добавке больной не стал – медицине виднее. Поблагодарил и все. Но его глаза смотрели на нее столь выразительно, что она сама сжалилась, отломила кусок от краюхи хлеба и сунула ему.