Сын

Нина вспомнила Семена: он любил эту группу, а она никак не могла спросить название, ну что за мать!

– Эй, – обратилась она к неразговорчивому водителю, казалось, самому серьезному из троицы. Не зря говорят, что молчать выгодно. Молчаливый человек кажется серьезным, благородным, умным. А еще за молчанием можно выгодно скрывать свою глупость, как это и делал водила.– А как группа называется?

– Эта-то? Это не группа. Это баба. C. C. Catch.

На этот раз Нина запомнила. Впоследствии она часто слушала эту певицу, вспоминая о сыне.

– Слушай, Нинок, – снова заговорил Балагур, – а ты как так сохранилась? Тебе и двадцать пять с натяжкой дашь!

Нину невероятно раздражал этот разговорчивый лицемер. Его украинский говор, это давящие на уши «О»… Она хотела ударить бандита каждый раз, как только он открывал рот. На вопрос Нина не ответила. Балагур продолжил разговор сам:

– Ну, неважно, сколько тебе по паспорту. Была б ты не такая красотка, мы б тебя не взяли Мы берем только самых сочных, так что, Нин, гордись!

Гордиться? Нет уж! Куда там! В этот момент Нина пожалела впервые в жизни о своей красоте.

В шестнадцать она ей гордилась. Еще бы, нацепила такого видного мужика! В двадцать пять плевать на нее хотела и не замечала. А в тридцать два пожалела. Она пожалела о том, что не изуродовала себя, не изрезала вены, когда Егор ушел, не ушла в запой, чтоб лицо ее к этому времени превратилось в пропитую кашу. Нина возненавидела саму природу за то, что та так щедро наградила ее. Ведь для Нины красота стала не даром, а наказанием.

А еще до Нины стало доходить: не просто так бандиты давали в долг ее сыну. Они же не забрали мать Павлика, который сторчался год назад, эту пропитую синюху. Или мамашу Елисея, ту жирную корову, что в дверной проем еле проходила. Потому ее сына и посадили в тюрьму, что на воровстве поймали. Или мать Димки Каземирова, у которой на лице огромное родимое пятно – вот Димка и свалил в Саратов, там теперь бандитствует и побирается. Они вообще никого не снабжали.

Кто переходил на дешевый крокодил, кто садился за воровство, кто успевал подохнуть. А Семку снабжали, гады. И он продолжал сидеть на героине. Не потому ли, что присмотрели ее? Но теперь уже это неважно. Это догадки. А спрашивать о таком у бандитов ни к чему. Только раны свои курочить. Так Нина и продолжила ехать молча, время от времени раздражаясь от голоса Балагура. Даже задремала.

– К Саратову подъезжаем, – разбудил ее бас Сутулого.