Веретено Судьбы. Книга 1

Я говорю мазню, не потому что я уже состоявшийся и выдающийся художник, или искушенный в искусстве дипломированный критик, просто за свой недолгий век, я уже успела повидать не мало картин на разных выставках в картинных галереях и в художественных музеях, – поэтому мне есть с чем сравнивать – и я считаю, что на этот счёт уже могу иметь собственное мнение.

У нас сегодня первый урок живописи. Перед ним было два урока – урок Истории Искусств и ещё один урок графики. Так, что, кое в чём в области изобразительного искусства я уже разбираюсь.

На этом первом уроке живописи Анна показала нам, как смешивать акварельные краски на палитре. И теперь мы пишем свой первый натюрморт a la naturel – извините меня за мой французский.

Когда я увидела мазню Кирилла, то едва сдержалась, чтобы не захохотать. Но, в отличии от меня, Анна оказалась более сдержанной и благосклонной. Она не стала критиковать ученика, а как опытный и мудрый педагог похвалила его и успокоила:

– Ну что же, скажу я вам, молодой человек.

Для первого раза весьма недурно. Очень, даже, шарман.

Анна приложила указательный палец к щеке, и прищурив один глаз, посмотрела на экспозицию с натюрмортом, а потом снова на мазню Кирилла.

– А вы, сударь, случаем, не поклонник Клода Моне? Если бы я вас не знала, то точно, подумала бы, что вы один из его учеников.

– Правда? – Кирилл с искренним удивлением посмотрел на своё творение. Он напряжённо старался найти в нём нечто уникальное и гениальное. – Ну надо же… А чо и в правду, шарман?

– Шарман, шарман, Кирюша.

И даже, манефик, – Анна сделала восторженную мину и подбодрила Кирилла. – Если будешь и дальше в своих работах развивать эту стилистику, то глядишь, кто знает, может тогда и далеко пойдёшь. Главное, не стесняйся себя выражать и не комплексуй. Если будешь стараться, то тогда…

Тут Анна окинула взглядом мольберты остальных учеников и с изумлением остановилась на моём. Секунду спустя она поменялась в лице. Я заметила на ее лице недоумение.

– Что, тогда? – вывел её из ступора вопрос Кирилла.

– Тогда?.. – осознав, что она потеряла нить разговора, Анна растерянно посмотрела на Кирилла.

По всему ее виду было заметно, что мысленно она была не здесь – её внимание было занято чем-то другим.

– Тогда… – отстранённо, будто ведя диалог сама с собой, Анна направилась к моему мольберту. – Тогда…

И тут она, ко всеобщему изумлению неожиданно продекламировала четверостишие Пушкина:

Оковы тяжкие падут.