Битва за Курилы

Он хохотал, перепрыгивая через коряги, пересекавшие лыжню, радостно орал, когда ветки деревьев бросали в глаза комья рыхлого снега…

Конечно, его преследователю было легче бежать по пробитой лыжне, и Президент уже слышал за спиной близкое шуршание лыж, но не собирался сдаваться. Он знал, что скоро впереди должен начаться крутой обрыв к руслу реки, которое можно будет условно принять за импровизированный финиш. Кто первым доберется туда – того и взяла! Конечно, ему уже далеко за сорок, и дыхалка уже не та, и сердечко пошаливает, но где наша не пропадала!

И вот он уже на берегу.

Дмитрий Владимирович добрался до откоса, ведущего к береговому урезу, и, с силой оттолкнувшись палками, полетел вниз. Он слышал сзади тяжелое дыхание, но теперь ивы стояли одна к другой, мешая преследователю обойти его.

Наконец лыжи замедлили бег и остановились прямо на середине замерзшей реки. Опершись обеими руками на палки, Президент с трудом переводил дух. Помощник, ломая ветви, еще только пробирался сквозь кусты.

От навалившейся усталости в глазах у Президента рябило, но он чувствовал полное удовлетворение – есть еще порох в пороховницах!

Но вот преследователь продрался через заросли и теперь направлялся прямо к нему. Переложил обе палки в левую руку и, не доезжая полуметра до шефа, остановился, тяжело дыша. В правой руке у него был зажат телефон.

– Сын? – спросил Президент, принимая аппарат.

– Это не мобильник, Дмитрий Владимирович…

– Не понял…

– Это взрывчатка.

Брови Президента недоуменно поползли вверх.

– Плохие шутки, Глеб…

Помощник сдвинул серую шапочку на затылок, и Дмитрий Владимирович неожиданно замолчал, почувствовав на себе немигающий взгляд стальных глаз.

2

Неизвестный стоял рядом, грузно опираясь на палки. Дыхание с шумом вырывалось у него из груди.

– Пожалуйста… – с трудом выговорил он, – не бросайте ее… И не надо… предпринимать… никаких необдуманных действий… Мы в курсе того, как вы подаете сигнал охране…

Президент продолжал молча стоять, не в силах поверить в реальность происходящего.

Скорее озадаченный, чем испуганный, он с удивлением обнаружил, что ему трудно говорить. Пожалуй, впервые в своей жизни, во всяком случае за последний отрезок времени, он не мог подобрать нужные слова, так легко приходящие к нему в другой, более привычной обстановке где-нибудь на приеме у его святейшества папы или у ее величества королевы.

И он продолжал молча стоять, глядя на неизвестного.