Блаженство кротких

– Палыч! Что? – выкрикнул Ерохин и бросил недобрый взгляд на Климова.

– Хоть я и думал, что пустое, но всё же сел за видеокамеры. Часа два проторчал. Уж плюнул было. Вдруг вижу, мой козёл бросил пост и бегом в сортир. …Обосрался он, как потом выяснилось. Минуты не прошло, смотрю, кто-то открывает решётку коридорной двери. Да лихо так – и ключ у него, и карта магнитная. Лица не видно. Я выскочил, а он дёру на выход, и прямиком к вертушке.

– Кто?!

– Молодой такой. Звони на пост, выясняй.

Звонок дежурному вывернул наизнанку воспалённый мозг Сергея.

Четыре минуты назад зафиксирован выход лейтенанта Козак Антона Валерьевича. Ерохин ощутил дрожь в правой руке и спрятал её под стол, от безумного взгляда Климова, сидевшего с искорёженным лицом, оскалив щербатые зубы. Ерохин окатил его гневным взглядом.

– На тебя покушались, придурок!

Тот закрыл рот, сглотнул, – П-продолжение спектакля?

Придурок. Какой же ты придурок. – подумал Ерохин и тут же отрешился от Климова.

Козак! Гнида! Тихоня с учебником по сыскному делу, уверявший, что в этом его призвание.

Догонять поздно.

Перезвонил на вахту. Удостоверился. Машина в камеры не попала.

Меньше всего Сергей ожидал крысу у себя.

Он опустил лоб на лежащую руку.

Отщепенец. Продажная тварь. Что делать дальше?

Собрался и стал размышлять.

Он мог решить, что его не узнали. Сейчас залёг под корягу и ждёт. Если не будет кипиша, успокоится и придёт на службу. Ведь свою задачу он не выполнил. Спасибо Палыч тревогу не поднял.

Лицо в камеры не попало, следов наверняка не оставил. Предъявить ему нечего. Ночной выход? Это не в первой. Завтра разберёмся. Лишь бы не спугнуть.

Климов опасливо наблюдал. Что-то шло не так. Побледневший майор с растерянным видом уткнулся лбом в кулак и затих, подставив затылок и шею. Такого он точно не ожидал.

Но быстро понял подставу и стал оценивающе разглядывать Ерохина. Пригнув голову, пытался увидеть, не наблюдает ли за ним в щёлочку зоркий майорский глаз. Бросил взгляд на стол, окно, дверь.

Приподнялся. Изготовился к прыжку. Затем мягко осел.

А может он и вправду не из этих?

Вид беззащитной лысеющей макушки дал Климову призрачную надежду.

– Я всё расскажу, – прозвучал смятый подавленный голос.

Ерохин поднял голову, отрешённо глянул на изменившегося арестанта, – Я буду записывать, – и безразлично зевнул. Накатывала послестрессовая сонливость.

Откровения Климова хаотично перескакивали между настоящим и прошлым.