Принцип Рудры. Фантастико-приключенческий роман

Справа – серая стена, уходящая вперёд всё более крутым срезом; слева – наклонённая вверх зелёно-голубая плоскость; сверху – ослепительно синяя опрокинутая чаша; под ногами – тёплый золотой ковёр. И он, – единственный в уходящем неизвестно куда четырёхцветном тоннеле.

Теперь-то и можно остановиться, отдохнуть. Долой волю, организацию; долой всё, придуманное им самим и обществом для него. Пусть останутся голые инстинкты, гнездящиеся в вихрях генов и выглядывающие из щелей-желаний, ждущие своего часа. Долой развращённую чувственность и не менее дурно пахнущий аскетизм.

Послужим же раскрепощённым обонянию и осязанию, слушанию и видению. И немедля!

Увидев кусок лавы, выступом-креслом выдавленный из скрытых вулканических глубин, Тайменев решил: именно тут, на этом камне сосредоточена теперь вся его жизнь. Дальше идти просто некуда. И ничего более ему не надо, а если у него и есть сейчас что-то, оставшееся от прежней городской жизни, то пусть заберут, кому хочется.

Каменное кресло, тёплое и ласковое, оказалось очень удобным, словно его отлили по мерке.

Тайменев представился кошкой, растекающейся по камню большой нераздельной чернильной кляксой. И улыбнулся тому, что вообразил себя именно кошкой, а не котом. Улетали лишние мысли. Море и небо слились в единое целое, и оно проникало через глаза, уши, кожу внутрь… Нет ничего целительнее полной слитности с природой, когда исчезает всё разделяющее, опосредующее, подменяющее. Океанский лайнер, великаны Пасхи, Франсуа со спасительной кока-колой… А интересно, почему он оставил не бутылку виски? И этот вопрос растаял в наплывшей тишине.

Много позже Тайменев решил, что именно здесь, на кресле, сотворённом для него вселенной за тысячи лет до его рождения, наметилось то, что определило всю дальнейшую судьбу. Переход прошёл мимо осознания. Наверное, самые главные биографические переломы приходят незаметно.

Солнце легко катилось в гору. В студенистом струении воздуха качались, сменяясь, неясные очертания, тонули в светлоте и вновь всплывали смутные тени… Тайменев спокойно следил за сменой видений.

Миражи? Галлюцинации?

Внезапно донёсся запах горелого: то ли дыма, то ли чего-то ещё. Если дыма, то не того, что бывает от пережаренного мяса либо рыбы, прогорклого и противно-неприятного; не дыма пожарища; а дыма независимого, дыма самого по себе. Горечь, разлитая в горячем воздухе и существующая отдельно от него, принесла пряную свежесть, заставила расшириться ноздри и лёгкие.