Смутные годы

– Ты пленных не трогай, – зашептал Валуев ему, уставившись на его бородавку на лице, под носом… «Её, кажется, не было у него!» – с недоумением мелькнуло у него. – Оставь им. А мы до ночи отдохнём и уйдём. Но об этом молчок! Не то найдётся свистун, перекинется к литве и заворует. Всё! Распусти людей по палатам!

Он открыл дверь в келейную и скрылся за ней.

– Эй, сотник! – окликнул Тухачевского осадный голова Сила Марин. – Помоги собрать вот этих! – показал он на пленных.

Подталкивая рогатинами пленных, еле тащившихся по глубокому снегу, поселяне и стрельцы загнали их на скотный двор.

Внутри просторного бревенчатого сарая было тепло и сухо, но стояла удушливая вонь, так и не выветрившаяся от подохшего монастырского скота.

«Помрут иные!» – подумал Яков, наблюдая, как Марин равнодушно захлопнул за пленными дверь сарая и задвинул на ней засов.

– Стоять тут! Потом сменят! – приказал Марин поселянам и по-мужицки хитровато, но выразительно подмигнул Тухачевскому: «Ну, пойдём, сотник, я угощу тебя!»

Яков отпустил стрельцов и пошёл вслед за ним к длинному братскому корпусу, в опустевших кельях которого обосновались поселяне и Жеребцов со своими воинами.

Около портомойной, отданной Иоасафом под женские кельи, они столкнулись на узкой тропинке с двумя монахинями. Пропуская их, Яков отступил в сторону и увяз по колено в снегу.

Первая, уже пожилая монахиня, важно прошествовала по тропинке, не глядя ни на кого. Молодая же, следовавшая за ней, взглянула на Якова, обдала его жаром больших красивых тёмных глаз, обрамлённых густыми, чёрными, дугой, бровями.

Заметив у него под носом бородавку, она чего-то смутилась и быстро опустила голову. А он невольно вздрогнул и вскинул руку, словно защищался от её глаз…

Монахини прошли мимо них и направились к игуменской палате.

Яков выбрался на тропинку и стал тщательно отряхивать шапкой сапоги, не поднимая головы, боясь взглянуть на Марина, чтобы не выдать себя. Сердце же у него часто-часто колотилось, готовое вот-вот выскочить из груди.

Оно держало его и в то же время толкало вдогонку вот за ней, за чёрной, тенью исчезающей фигурой…

Успокоившись, он распрямился.

– То ливонская королева, жена короля Магмуса, племянница Грозного, – положив руку ему на плечо, показал Марин на первую монахиню. – А другая – Бориски Годунова дочь, Ксения, в инокинях Ольга, – почему-то понизил он голос и зашептал, хотя около них никого не было. – Расстрига в монастырь упрятал. Говорят, Маришки испугался.