Талисман (сборник)

Бог повелел – и травы нам

Дают целительный бальзам

Для немощей людских,

Но разве одолеть ему

Горячку, язву и чуму —

Отраву стрел твоих?

Ты властно в мысли к нам проник,

И, что бы ни твердил язык

Пред алтарем чужим,

В толпе покорных прихожан

Тебя, великий Ариман,

Мы тайно в сердце чтим.

Ты преднамеренно ль жесток?

Ты можешь ли, как мнит Восток,

Знать, мыслить, ощущать?

Плащом из туч окутать твердь,

Раскинув крылья, сеять смерть,

Клыками жертву рвать?

Иль просто ты – природы часть,

Стихийная, немая власть,

Которой нет преград?

Иль, в сердце затаясь людском,

Ты источаешь над добром

Победоносный яд?

Так или нет, но ты один

И всех событий властелин

И ощущений всех.

Все, что живет в людских сердцах:

Страсть, гнев, любовь, гордыню, страх —

Ты превращаешь в грех.

Как только солнце поднялось

Смягчить удел юдоли слез,

Ты неизменно тут:

Ты мигом скромный хлебный нож

На острый меч перекуешь —

Орудье грозных смут.

От первой жизненной черты

До судорог предсмертных ты —

Хозяин бытия.

И можно ль знать нам, что за той,

Дух тьмы, последнею чертой

Исчезнет власть твоя?

Эта песня, может быть, и была плодом фантазии какого-нибудь полупросвещенного философа, который в этом сказочном божестве Аримане видел лишь преобладание духовного и телесного злого начала, на слух Кеннета это произвело иное впечатление: спетая тем, кто только что похвалялся своим происхождением от демонов, она звучала как похвала самому Сатане.

Слыша такое богохульство в пустыне, где был побежден возгордившийся Сатана, он стал раздумывать, как ему поступить: достаточно ли будет лишь расстаться с этим сарацином, чтобы выразить свое возмущение, или, следуя обету крестоносца, он должен немедленно вызвать этого басурмана на поединок, оставив его труп в пустыне на съедение диким зверям? Но внезапно его внимание было отвлечено неожиданным происшествием.

Хотя наступали сумерки, рыцарь разглядел, что в этой пустыне они больше не одни: какое-то высокое и изможденное существо наблюдало за ними, ловко перескакивая через кусты и скалы.

Вид этого волосатого дикаря напомнил ему фавнов и сильванов, изображения которых он видел в древних храмах Рима. И прямодушный шотландец, ни на минуту не сомневавшийся в том, что боги этих древних язычников действительно являются демонами, сразу поверил, что богохульный гимн сарацина вызвал этого духа ада.