И солнце взойдет

Последовала формальная улыбка, которая на пергаментной коже этой административной реликвии наверняка означала высшую степень сочувствия, после чего его лицо приняло стандартное безразличное выражение.

– Я полагала, у нас состоится интервью, – осторожно заметила Рене и огляделась. Но нет, кабинет был по-прежнему пуст.

– За окном сентябрь, а все опросы прошли ещё в марте, – небрежно отмахнулся Филдс. – Однако ваша ситуация требует немедленных решений, если вы, конечно, не хотите ждать до следующего года.

– Нет.

– Я так и думал. – Он отбил носком ботинка несколько тактов только что стихшей арии, пока вчитывался в документы, а Рене опять расправила невидимые складки на юбке. Она начала было перебирать кромку подола, но руки сами бросили вязаную ткань и потянулись к назойливо зудящему шраму. Заметив это, Филдс откашлялся и продолжил. – Скажите, мадемуазель Роше… почему вы выбрали нейрохирургию?

– Это моя мечта. Я влюблена в человеческий организм, и работать с ним на таком уровне сравни вызову, – кротко ответила она и едва заметно улыбнулась в ответ на удивлённо вскинутые брови директора.

– Значит, любите решать сложные задачки. – Глава резидентуры нацепил очки, затем неожиданно наклонился вперёд, отчего Рене нервно дёрнулась. – Я прав?

– В медицине не бывает простых задач… – она замялась.

– Верно-верно.

Филдс снова откинулся в кресле, задумчиво перебирая бумаги у себя на коленях. А Рене вдруг поняла, что это её досье. Каждый запротоколированный шаг, записанный ответ, пройденный тест и сделанная операция.

– Каков ваш уровень английского? – последовал неожиданный вопрос на языке британской короны.

– С учётом того, что мы во французской Канаде, – приемлемый, – немного резко откликнулась Рене, также меняя диалект, и тут же смутилась. – Простите, я нервничаю. Английский – не мой родной язык, но профессор Хэмилтон называл его более чем достаточным. Последние годы мы общались с ним по-английски.

– Что ж, это прекрасно, – чему-то обрадовался Филдс.

Правда, радость эта выглядела весьма устрашающе на обтянутом кожей черепе, но Роше тут же стало стыдно за свои мысли. Директор же не виноват, что у неё настолько живое воображение, а слухи о его персоне с каждым годом обрастают новыми зловещими подробностями. Как только не называли этого мужчину. И «ссохшийся вурдалак» среди них считалось самым приличным «именем».