Нора в Европу, или Опять Пушкин и Кошкин. Правдивые просто до невероятности истории

Скажи уж лучше честно-откровенно, хочешь в Европу или нет?

– Конечно, хочу, – отвечал Пушкин, но как-то не особенно уверенно.

– Ну тогда ползи знай, да помалкивай, глядишь и до места скорей доберемся. А то ишь, мимоза какая подмосковная: «Я помню чудное мгновенье!» Жизнь это тебе не чудное мгновенье, а сплошная суета и борьба за существованье! Они мгновенья-то эти, разве лишь в стихах чудными бывают, а в жизни оно, брат, совсем напротив. Вон Фауст-то у Гете, целый век чудных мгновений проискал, да так и не нашел.

Ползи, брат, терпи, дерзай! Терпение и труд, говорят, позднее непременно как-нибудь да окупятся.

И полезли Кошкин да Пушкин дальше, а нора меж тем все уже и уже становится и уж и чемодан пушкинский в нее совсем не проходит.

– Да брось ты его, что ли к матери собачьей! – Кошкин говорит, – там в заграницах-то чемоданов этих – как грязи, никто на них и не глядит. В Европах оно, брат, все в изрядных количествах имеется и по весьма сходной цене. У них же автоматика кругом и все само собой делается.

Бросай тебе говорю!

– Ну, а как же мне без чемодана-то? – никак не соглашается Пушкин, – Вам-то простым существам демократическим хорошо – зимой и летом одним цветом, а мне как дворянину положено не меньше 30 рубашек и 20 туфлей при себе иметь. Иначе и никакой благородной видимости не будет.

– Говори лучше прямо, хочешь в Европу или не хочешь? – не отступается Кошкин.

– Ну, хочу.

– Тогда бросай чемодан, – почти уже прорычал Кошкин, – а то пока мы тут с тобой лясы растачиваем да препираемся, и здесь тоже будку поставят! И тогда уж отселева сроду не выберешься.

Государство оно, брат, не дремлет, оно за счет нас кормится. И ежли все поразбегутся по заграницам, то и никакого государства не будет! И куда тогда всем господам правителям, управителям да чиновной братии деваться и чем заниматься прикажешь?

Бросил Пушкин чемодан, но все ж не удержался, однако, и выразить свои мненья: – Это же ужас просто, какой тиран этот Кошкин! Чистый Нерон! Прямо вылитый Калигула! – и пополз поспешно вослед за тираном.

Вот уж и день они ползут, и другой ползут, и третий, а Пушкин все только и спрашивает:

– Долго ли еще ползти-то, Кошкин? А то вот, сказывают, один как-то, так-то вот – все полз да полз, а потом и вылез из подземья-то где-то возле Саратова.

– Нет, уж с нами-то, брат, такого не случится, – успокоил Пушкина Кошкин, – мы совсем в другую сторону ползем, в европейскую.