Исход. Обратная сторона Луны

 – А еще говорят, что Храм Бога нашего предан огню, сожжен дотла…

– Не может быть! – послышались голоса людей, которым не хотелось верить, что такое вообще возможно. «Храм Ерушалаима разрушен?! Нет, не может быть! Господь не допустил бы такого!»

– И, тем не менее, братья, боюсь, что это правда, – удрученно покачал головой тот иудей. – До нас и прежде доходили плохие вести: о восстании, о войне… Это конец, братья! – закончил он, и никто из тех, кто находился рядом в тот момент, не смог сдержать слез при этом.

Некоторые из них рвали на себе одежды и посыпали голову пеплом, – столь сильна была их скорбь!

Папий не принадлежал к диаспоре, однако и его те слова не оставили равнодушным. Он понимал, что значил храм в Ерушалаиме для каждого иудея, а потому, возвращаясь домой на телеге, ехал намеренно медленно, чтобы обдумать, как об этом рассказать своему учителю.

Иоанн встречал юного слугу своего у порога хижины, и вид у него был такой, что Папий подумал: «Он все уже знает?!»

– У меня для тебя новость, друг мой, – сказал старец, – но я бы хотел прогуляться.

Не составишь мне компании?

– Конечно, господин мой, – отвечал юноша.

Иоанн сокрушенно покачал головой:

– Сколько раз я просил тебя не называть меня так. Я не твой господин, а ты мне не раб!

– Вы мне больше, чем господин – вы мне как отец! – с жаром возразил Папий.

Они некоторое время шли, молча, а когда спустились к берегу моря, Иоанн, глядя куда-то вдаль, заговорил:

– Я еще не забыл тот день, когда увидел тебя на невольничьем рынке – босого, грязного в лохмотьях мальчугана, сидящего в клетке, словно зверь какой.

Да ты и был похож на маленького несчастного затравленного зверька! Тогда я сжалился над тобой и выкупил тебя из этой неволи, приютил в своей хижине, накормил и обогрел, а потом освободил. Помню, ты ушел, однако уже на другой день вернулся и пожелал остаться в моем убогом жилище. Скажи теперь – ты сделал это из жалости ко мне или к самому себе?

Старец остановился и взглянул на юношу: тот слегка покраснел.

– Наверное, в тот день я чувствовал и то, и другое сразу.

Иоанн улыбнулся:

– Я так и думал. Итак, кажется, ты мне хотел что-то сообщить?

– Да, мой… – юноша хотел сказать «господин», но его голос осекся; он вздохнул. – Отче, у меня крайне неприятное известие для вас. И я не знаю, как вам сказать об этом…

– Говори, как есть – не надо жалеть меня, старика, – слабо улыбнулся Иоанн.