Чудовище и красавица

Краем глаза она видела, как поднимается и опускается кадык на смуглой шее. Так же медленно, без аппетита, без отвращения, клал в рот куски картошки под майонезом и, пока жевал, смотрел в открытые витрины кабачка терпеливо, снисходительно и равнодушно. Он видимо скучал. Только однажды вдруг улыбнулся, заметив сбоку у барной стойки нелепую лохматую собаку.

Пес лежал на кружевных лоскутках в низкой плетеной корзине и жадно принюхивался к пенной жидкости, которая с подозрительно знакомым шипением лилась в его фаянсовую миску…

– Что они ему там наливают? Шампанское, что ли?! Точно… Ну, красавцы!!

– М-да, «Гринписа» на них нет, – одобрительно согласилась Настя.

А потом отвернулась и тоже стала есть. Четко осознавая, что это ее последний вечер в лучшем городе мира, она уже не так остро чувствовала разочарование и тоску от уходящего времени, скорее – нетерпение. То нетерпение, которое посещает нас перед отъездом, чемоданное настроение… Она уже представляла, как в прохладном номере упакует купленные сегодня подарки – четки, эбонитовый крестик, шар с Эйфелевой башней… Воображала, как будет все это дарить – родителям, бабушке, подругам.

Она уже видела благодарные глаза мамы и умиротворенные отца…

И вдруг – такая непобедимая грусть, такая злость на себя и этот затянувшийся вечер… Что она здесь делает?! Зачем ей нужна эта картошка, настолько острая, что приходится все время ее запивать, это вино, от которого уже туман перед глазами, эти взгляды – доброжелательные и насмешливые.

Ими, не стесняясь, ласкают ее бармен, наряженный в матроса, и хозяйка – она старше его лет на пятнадцать, но у них такой откровенный флирт, что лучше бы уж они его скрывали. Зачем ей этот пьяный пудель, спотыкающийся о собственный хвост, и несносное чувство – то ли вины, то ли страха, то ли вражды, то ли нежности к этому почти ручному и уже не стремящемуся к ней чудовищу?

Внезапная усталость схватила за плечи и так расслабила позвоночник, что держать его прямо стало больно – еще немного, и она плюнет на осанку и приличия, развалится за столом, наподобие его, вытянув ноги и откинувшись на жесткую спинку лавчонки.

Это был не крик души – скорее стон. И чуть ли не первая, совсем искренняя мысль, высказанная за три дня.