Палач, скрипачка и дракон

Первый год после прихода Фабиано он даже елку ставил – и Энрика прибегала к нему встречать новый год. Потом, правда, колдун елке воспротивился – она, мол, какому-то важному шкафу мешает – и в следующем году они тайком наряжали елку в лесу. Заблудились, замерзли, и так бы и погибли, не отыщи их злой и не выспавшийся Аргенто. Оказывается, у Рокко была какая-то волшебная монета, которая, чуть только хозяин оказывался в беде, заставляла такую же монету у колдуна греться и подпрыгивать.

Рокко затерялся в толпе, а Фабиано, оправив сутану злым и резким движением, вскинул голову и прошел к кафедре.

Народ перед ним почтительно расступался. Стихали разговоры, и под сводами церкви разливалась тишина. Как будто даже дыхания не слыхать. Энрика поежилась.

Ламберто отдернул занавеску в углу алтарного помещения, сел за сокрытый там орган и, помедлив немного, ударил по клавишам. Стены церкви задрожали от мрачных звуков гимна Дио – того самого, над которым недавно потешалась Энрика. Сейчас, слушая исполнение, она то и дело морщилась.

Вот этот пассаж быстрее бы сыграть, эту тему развить, здесь добавить, тут поправить… Но Ламберто играл, как автомат, не внося в исполнение ничего нового. Год за годом, одно и то же. Энрика вдруг поняла, за что на самом деле так ненавидит и эту церковь, и этих жрецов. Им противно все новое, они не желают ничему учиться. Мир для них – написанная книга, которую остается лишь читать и перечитывать. Для Энрики же мир был – чистой тетрадью, в которой еще писать и писать.

– Совершенство, – выдохнула Лиза, когда гимн умолк.

Энрика покосилась на нее с обидой. Про ее музыку Лиза такого никогда не говорила. Да что с нее взять! Сошла с ума по своему Дио, вот и все.

Фабиано Моттола откашлялся, стоя за кафедрой, и начал предновогоднюю проповедь:

– Десять лет назад, – задребезжал его голос, – когда я, по велению высших служителей Дио, прибыл в город Вирту, он тонул во грехе. Добропорядочные люди боялись выйти из домов. Процветал разбой, вино реками затопляло улицы города.

Энрика вспоминала те времена, но ничего особенно страшного не находила. Да, иногда, по слухам, кого-то грабили. Порой – били. Да, вечерами с улиц доносились веселые пьяные голоса. Да, маленькая Лиза сидела в углу, делая вид, что не слышит за фортепиано шума, производимого «гостями» и матерью в доме напротив… Но разве было только это?

– Самым же главным пороком Вирту был разврат, – продолжал Фабиано, величественно глядя куда-то поверх голов собравшихся прихожан.