Ах, уж эти мужики! Что бы вы без нас, женщин, делали…

Афродита словно услышала этот ликующий возглас (а может, действительно услышала); она как-то жалобно улыбнулась и кивнула Валентине:

– Тут я с вами, подруги, спорить не буду. Больше того – попрошу выполнить одну мою просьбу; заодно и попользуетесь, как сами вы говорите.

В голове Валентины вдруг возникли картинки безудержных оргий; но, поскольку в них она не углядела физиономии Виктора Николаевича, собралась решительно отказаться: «Никаких оргий! Домой, то есть в пещеру – под бочок родимого мужа!».

– И вообще, – вспомнила она очередную басню, – знаю я, чем такие оргии заканчиваются. А мне, между прочим, скоро сорок стукнет.

Что лучше верного держаться,

Чем за обманчивой надеждою гоняться…

– Да ты что?! – обрушились на нее возмущенные крики, сравнимые децибелами с хором имени Пятницкого, – да хоть одним глазком посмотреть! Никто на твою честь покушаться не будет!

– Никто, – подтвердила тут же богиня, – и вообще, это я не ту картинку показала.

На самом деле Пигмалион хоть и царь, но человек скромный; пиров не любит. Сидит в своей мастерской и тюкает молотком по камню, ваяет очередной шедевр.

– Пигмалион…, – задумчиво протянула Валентина, которая уже готова была дать втянуть себя в безумную авантюру, – где-то я про этого паренька уже слышала.

– Ну как же, – Афродита явно обиделась за «паренька», – Пигмалион, и его Галатея…

Валентина решительно покачала сразу шестью головами; никто из подруг об этих, несомненно, широко известных (вон как возмущается Афродита!) персонажах не слышал.

Богиня, вздохнув, начала вещать о легендарных личностях, и о том, почему она сама принимает сейчас такое живое участие в их судьбе.

– Пигмалион, рожденный царем, и наделенный великим талантом видеть в куске камня красоту, и извлекать ее из мрамора, изваял статую девушки невиданной красоты, – она померила взглядом себя, а потом и красавицу напротив, и добавила, с максимально возможной уверенностью, – почти такую же, как мы с тобой.

Девушки в груди Валентины расцвели улыбками – вслед за ней – и нетерпеливо затопали ножками по нежной душе русской красавицы: «Ну, продолжай, не томи!».

– И красота Галатеи – так назвал статую сам Пигмалион – была настолько совершенна и притягательна, что царь влюбился в нее, и теперь никто, ни одна девица ему не мила – ни царского, ни подлого рода. Он даже забавляться с ними перестал.