Ах, уж эти мужики! Что бы вы без нас, женщин, делали…

– Ну, и дурак! – выпалила в сердцах Валентина; потом, вспомнив только что процитированные самой строки, залилась (совсем чуть-чуть) краской, и оправдалась – прежде всего, в глазах своих подруг, – я к тому, что если он не женат, и не успел еще нарожать кучу наследников…

На мнение Афродиты ей было глубоко плевать, как, поначалу, и на ее предложение:

– Пигмалион обратился к нам, к богам, с просьбой оживить его мраморную возлюбленную; больше остальных олимпийцев он одарил меня. В смысле мой алтарь.

– И теперь, – догадалась Валентина, – тебе надо отдариваться.

– Увы, – поникла головой богиня, – мы живы людскими молитвами. Если мы хоть иногда не будем подтверждать, что действительно существуем – пусть лишь в мыслях людей – Олимп станет обычной трехглавой горой; холодной и безжизненной.

– Ну ладно, – неожиданно для себя согласилась Валентина, – можно ненадолго и прогуляться. Что надо сказать?

Она даже махнула рукой, прогоняя строки, которые ей прямо в ухо твердили другие богини, заведовавшие осторожностью и благоразумием:

Как много у людей

Затей,

Которые еще опасней и глупей!

– Ничего не надо, – оживилась богиня, – я сама все сделаю.

Ты возвращайся в грот, и ложись. Постарайся заснуть…

Валентина Степановна кивнула, и пошла ко входу в пещеру – что называется, от бедра, чувствуя, как прославленная в легендах богиня смотрит ей вслед с изумлением, а потом и завистью. Увы – глаз на затылке у нашей героини не было; пятерка других вообще никаких глаз не имела; пользовалась Валиными.

Потому они не увидели, как губы Афродиты – в тот момент, когда Кошкина чуть пригнулась, чтобы не стукнуться общим на шестерых затылком о низкий свод входа в пещеру – скривились в какой-то хищной усмешке…

– Галатея, – потрясенно прошептала Кошкина, – само совершенство!

А потом ее (точнее, совсем не ее!) уста, открылись неимоверно широко, чтобы исторгнуть из себя слитный ужас, сотканный из шести… нет! – семи воплей: «Не-е-ет!! А-а-а!!!». Потому что вот она, Галатея, стояла перед ними в своей обнаженной молочно-мраморной красоте, а сама Валентина подпрыгивала сейчас на широченном ложе в теле какого-то мужика.

И для того, чтобы убедиться в этом, ни ей, ни царственным эллинкам, ни Ярославне с Дездемоной, ни юной Дуньязаде не нужно было нырять чужими руками в чужие же штаны, и шарить там в попытке оценить… потому что никаких штанов не было; мужик скакал вместе с ними на широченной кровати совершенно обнаженным.