Клан Медведя. Книга 4. Медвемаг

Бурых Медведей и раньше особо не любили, а после того, что устроил наш дух-хранитель, и вовсе начали ненавидеть.

– Не называй меня так! – мне едва хватило выдержки, чтобы не использовать какую-нибудь способность против бабки. Кличка, придуманная Ландо Сликом, бесила. – Если кому-то что-то не понравится – у меня есть право силы. Даром мне его, что ли, вручили?

Право силы… Единственная разумная награда (не считая изменения формы вживлённой в голову короны) за все те страдания, что мне довелось пережить неделю назад.

Клан получил много – Медведь развернулся на полную, выбивая себе преференции. И новые выгодные контракты на поставки, и превращение провинции в свободную экономическую зону, и гарантии независимости от Гадюк (что, собственно, позволило мне уничтожить путевой камень), и многое-многое другое. Мне же, как главному творцу всех этих побед, перепало лишь странное звание «спаситель мира» да право силы – возможность единоразового и, что самое главное, безнаказанного применения летального насилия. Красный туман даже соизволил «спуститься» со своего пьедестала и объяснил, что конкретно я получил – отныне мне разрешалось убить любого человека, даже императора, и без всяких последствий! Что автоматически закрывало для меня двери в любой дворец – кому из сильных мира захочется гневить непредсказуемого Лега Ондо? Лично для меня это было выгодно до невозможности – я мог не боятся, что меня начнут таскать по различным званым вечерам. Без Лиары мне там делать нечего. А ей, если верить красному туману, обучаться ещё полтора года. Хорошо, что здесь мой бывший работодатель пошёл на уступки и обещал выпускать девушку из магической тюрьмы на одни сутки раз в месяц. Так что через двадцать три дня у меня планировалось свидание, и я хотел провести его в прекрасном месте, а не в застенках Миракса.

Я немного лукавил, говоря о том, что начал разбираться с новыми способностями.

На самом деле у меня не было ни малейшего понятия, с какой стороны к ним подходить. Отныне все магические линии имели свои цвета, вот только влиять, как и прежде, я мог лишь на свободные или статичные линии. Те, что в моём восприятии обозначались синим или белым цветом. Всё остальное я видел, чувствовал, но никак не мог понять, каким образом с ними взаимодействовать. Получалось настолько слабо, что хотелось орать от собственного бессилия.